И сегодня длился явно бюрократический день: Поль не приехала в пять, шесть, семь, значит, в 20:15 — предел, ниже которого она никогда не опускалась. В полдевятого он вышел на крыльцо: вот-вот вздрогнут от мимолетного движения уличные кусты, вздрогнут шары — маленькие солнца — от собачьей скачки, на миг все вокруг смешается в счастливой кутерьме, «как хорошо, — скажет она, высвобождаясь из его рук, — как хорошо дома». — «Так бросай свою вшивую лавочку, сколько раз я уже…» — «Ерунда, сейчас пройдет, — сядет в любимое свое дряхлое кресло с высокой спинкой. — Я и так слишком избалована». Но он замечал, что ей нужно усилие — переходная пауза, — чтоб войти в привычный обиход. Он много чего замечал, но не умел (или не хотел) уловить тончайшую связь мельчайших мелочей, жестов, интонаций, движений лица, трепета воздуха… Однако — без четверти девять — что такое? Митя оказался на улице — она была пуста, как душа закоренелого грешника… неуместное сравнение — и зашагал на станцию. Чудовищное воображение уже перебирало варианты железнодорожных катастроф, уже запахло будто бы гарью и железом, пронесся стон, покрыла пространство сирена, кого-то пронесли на носилках люди в белом… выросла избушка в прелестных калиновых кустах, баба-яга в крутой завивке уставилась скучающе, он нагнулся к окошечку, улыбнулся — и всем зубным металлом она просияла ответно. «Добрый вечер». — «Ну?» — «Жду, видите ли, родственника — нет и нет». — «Ну?» — «Как у нас сегодня с движением?» — «Все по расписанию». — «А насчет транспортных происшествий?» — «Не слыхала». — «Точно?» — «Точно дежурная знает, — баба-яга вгляделась в его лицо в густеющих сумерках. — Ладно, звякну… Нин, на линии все в порядке?.. Что давали?.. Топоры в хозмаге давали», — сообщила Мите доверительно. «Так все в порядке?» — «В порядке. Надул тебя родственничек». — «Да Бог с ним. Очень вам благодарен». — «Не за что, — голос зловещий вслед. — Убийство, само собой, не исключается». — «То есть… — дернулся, обернулся. — То есть… в милицию идти?» — «Это хорошо, коли сразу найдут». — «Что найдут?» — ему явно отказывала смекалка. — «Тело».

Митя словно ужаленный рванул в отделение, где пожилой капитан посмотрел настороженно, как на человека, у которого не все дома: жена, мол, с работы опоздала, что делать? «Вы давно женаты?» — «Почти пятнадцать лет». — «И она ни разу не опаздывала?» — «Ни разу». — «Зайдите утром».

Митя прибежал домой: нету! — сел на ступеньку крыльца, закурил. Ни разу — вот в чем был ужас. Она всегда ждала его — впервые он почувствовал ее боль как свою собственную, почувствовал полное беспредельное единство, что-то вроде перевоплощения.