— И рад бы завязать, да как отвязаться? Мы — проклятые, Дмитрий Павлович, вы же понимаете. Родовое проклятие — как в романе ужасов.

— Почему, как вы думаете?

— Мы их не похоронили — и буквально, и образно. Трупный яд. «Господи, уже смердит», так ведь?

— Дальше следует воскрешение.

— Он любил Лазаря и сестер его. Нас — сомневаюсь. Нас, кажется, возлюбил другой.

Дедовские напольные часы с натугой запечатлели шесть ударов, Митя вышел в прихожую, набрал номер, длинные безнадежные гудки. Безнадежно. Где-то шляется, возможно, с подругой, с дружками. Милый друг. Лиза выскочила из ванной, нежно-розовая, русые волосы влажно блестят, такой чистенький, ухоженный ребенок. Разве можно обидеть ребенка? Можно. Все можно.

— Лиза, — обратился, превозмогая стыд, — что за подруга звонила Поль?

— Я не знаю, — ответила поспешно, отвернулась на секунду, да, возлюбленный в дверях. — Она сказала: подруга звонит, надо ехать.

— А о чем подруги разговаривали? Ты же слышала?

— Вчера — нет, честное слово! Я в кабинете…

— А когда — да?

— Я ничего не знаю, — плавно повела правой рукой, словно отталкивая нечто, опять повернула голову; Иван Александрович смотрел серьезно. Что-то тут не то, да ведь не сознаются.

— Ладно. Дашь мне взаймы… ну хоть рубль? Деньги забыл.

— Ага, сейчас.

Ускользнула, филолог поинтересовался:

— А как поживает ваш доктор, Дмитрий Павлович?

— Какой?.. А! Функционирует.

— Ставит опыты над розами?

— Вот именно.