Я сказал им:

— Я не считаю кого-либо неприкасаемым. Каким критерием я должен пользоваться, чтобы выяснять, кто является неприкасаемым, какой дом принадлежит неприкасаемому? Чтобы остановиться в доме неприкасаемого, я должен принять как данность то, что эта группа людей — неприкасаемые.

Обычно я останавливаюсь в чьем-то доме. Если вы говорите: «Приезжайте и поживите в нашем доме», я готов приехать. Но если вы говорите: «Поживите в доме неприкасаемых», я не готов приехать, потому что я никого не считаю неприкасаемым.

Вы так глупы, что объявляете себя неприкасаемыми, так с чего мне останавливаться в вашем доме! Вы можете говорить о том, чтобы пригласить меня в свои дома, почему вы говорите о том, что вы неприкасаемые? С одной стороны, вы хотите, чтобы неприкасаемых не было, а с другой стороны, вы хотите, чтобы вас знали как неприкасаемых, вы хотите, чтобы вас за это уважали.

Тот, кто настаивает, что будет останавливаться только в домах неприкасаемых, считает их такими же неприкасаемыми, как тот, кто говорит, что он не позволит неприкасаемому войти в его дом. Между ними нет никакой разницы. Оба принимают, что неприкасаемые существуют. Они поливают корни, которые находятся глубоко, они поливают корни социального неравенства. На поверхности кажется, что неприкасаемых теперь называют словом хариджан — дети Бога, — и эти хариджаны думают, что это что-то знаменательное, что случилось с ними!

На самом деле это худшее, что могло с ними случиться. Шок, который они переживали, когда их называли неприкасаемыми, прошел. Никто не хочет быть неприкасаемым, но человек чувствует гордость, когда его называют хариджан. Это очень опасно.