— Эх, барыч, — грустно посмотрел монах на юнкера. — Послушал бы старика, то сапоги бы в целости были. А теперь — без сапог да без рукавов? Это уже не мужик оброчный, а пугало огородное. В таком виде не то, что к царю-батюшке, дак и в Москву-то могут не пустить. Или ночью придётся идти. Ладно, спроворю я тебе лапти, чтобы хош от собак было не стыдно.

Утром, чуть свет, он растолкал сладко спящего Сумарокова и вручил ему пару скрипящих лапоточков, сделанных из берёзовой коры.

— Ну, лыковые-то надёжнее бы были, — чуть виновато сказал старик. — Да липу-то ещё искать надо. А берёзонек-то — он их сколько! Вот, барич, лапоточки-то одеваются вот так...

— А что ты мне, брат Пахомий, всё «барич» да «барич»? — спросил Сумароков, пытаясь соорудить из волглой портянки онучи.

— Ну, а как же мне тебя величать-то? — усмехнулся инок. — Господин юнкер? Или по имени-отчеству? Так я и имени твоего не знаю, а по отчеству — вроде бы, молод ещё. Хоть ты и «почти что офицер!»

— Да можешь просто Николаем звать, — пожал плечами Сумароков, осторожно ступая в непривычной обуви. — А ты злопамятный!

— Ну, стало быть, Коля-Николай, — согласился Пахомий. — Значится, пойдём дальше. А злопамятство моё — так уж прости, коли что не так. Это я не от злости, а от дурости своей старческой...

Сумароков шёл за монахом, почти не понимая, где они идут. Если вспоминать карты, то уже давным-давно должны были либо утонуть, либо увязнуть. Ан нет, даже родимую Волгу умудрились переплыть так, как будто это была какая-нибудь Ягорба или Яхреныа.

И наконец-то вышли на дорогу, где Николай, впервые за много вёрст, углядел чёрно-белый столб, означающий, что это государственный почтовый тракт. Этому столбу Сумароков обрадовался как родному брату!

— Ну вот, Коля-Николай, теперь и до Москвы рукой подать. Вёрст десять всего и будет.

— Уф, сейчас бы нам лошадок почтовых, — вздохнул юнкер. — Да до Москвы бы, да с песнями!

— Взяли бы мы лошадок, да «бы» мешает, — засмеялся монах. — А что, раньше-то всё на почтовых раскатывал?

— Да где там, — засмеялся юнкер. — И раньше-то всё больше пешком. Как в пятнадцать лет меня маменька в Петербург отвезла да в школу гвардейских подпрапорщиков определила, то только пёхом.

— Вот и славно, — заключил монах. — А то есть тут, среди офицеров, всякие белоножки! Ну да ты, парень, не из таких.

К вечеру они были в Москве. Караульные, стоявшие на заставе, напоминавшей маленький форт, подозрительно глянули на парня в офицерской шинели с юнкерскими погонами, но в лаптях, но ничего не сказали. Наверное, за последние месяцы ещё и не то можно было увидеть.