Под знаменем напрасно прожитой жизни

Под знаменем напрасно прожитой жизни

Хабаровск, 27 ноября 1944 г.

Из Ленинграда я вернулась в Свердловск перед самой войной. Вошла за вещами в квартиру, где Андрей бывал только наездами – не хочу, сказал, жить в вашей богадельне, – и от слёз не сдержалась. Ведь были же здесь и хорошие, счастливые дни… Андрей тогда уже познакомился с Катериной, она тоже геолог, строгая, честная девушка. Мишу я после долгих уговоров больничного начальства перевезла на Урал, но ему это не пошло на пользу, и его отняли от меня теперь, кажется, навсегда. В лечебнице под Свердловском моему сыну будет суждено провести остаток дней, он полностью деградировал, но считается безобидным. Меня при встречах Миша не узнаёт, боится, даже плачет. Но, как говорят здешние врачи, в моё отсутствие ведёт себя мирно, соглашается даже выполнять какую-то нетрудную работу. Мне велели не навещать его, чтобы не раздражать и не напоминать о прошлом.

Юля разошлась с Володей, как уверяла меня, по причине измен. Год, который мы провели со старшей дочерью в Ленинграде, только усугубил наши с ней противоречия: она без конца меня упрекала, критиковала, опасалась, что я сделаю что-нибудь глупое, – всё было пронизано недоверием, идущим даже вперёд поступков. И всё же я надеюсь, мы однажды станем друг друга понимать и, когда кончится война, Юля сделает карьеру на театре, а возможно, выйдет замуж и в другой раз.

Каждый, кто встречал меня в Свердловске, считал своим долгом сообщить о К.К.: сошёлся с лаборанткой, видимо, счастлив, имеет благоустроенную квартиру и даже обзавёлся новой дочерью. Я не хотела и слышать о нём, но это как если опаздываешь и не желаешь знать точного времени, так непременно тебе попадутся на глаза часы.

Что же это, за что мне эта кара? В 61 год я одна как перст. Дети мои меня не любят, стыдятся – или явно, как Юля, или тайно, как Ксеня. Не пойму ничего, не пойму. Неужели я так некрасива стала в старости или так глупа? Но пусть будет так, это лучше, чем думать, что дети ненавидят меня за то, что я не создала им счастливого детства. Ведь растут же другие дети в нужде и горе, но при том уважают и любят мать. А мои? Сравнивают свою жизнь в разбитой семье с жизнью людей, создававших уют и обстановку в нормальных условиях, и винят меня, что не имели такого. Теперь, под знаменем пустой, напрасно прожитой жизни, у меня одна только цель – существовать для других, для работы.

Андрей настоял на том, чтобы мы с Ксеничкой перебрались на Дальний Восток, к его тогда уже супруге Катерине. Саша решил остаться в Свердловске как будто под присмотром отца, но я точно знаю, что отцу до него дела нет: он весь поглощён работой и новой семьёй. Настаивать я не решилась.