…

Какое чило непомню, вобще струдом пишу отстраха и возбужения.

Я незнаю что это было икак понимать. Нет я понмай но не пойму.

Мы ели сырое мясо. Мясо человека. Это ужас. А самое жуское, что мне понравилось. Я чусвую силу. Сначала было страшно когда Святой оец ее ножом. Я кажется ее видел знал. Нет незнал. Короче это медика. Медичка, которая сбежала. Языческая погань, которая незахотела лечить точто сотворили с нами их бесы. ЕЕ плоть очистила меня. Очистила я чувсвую. Скоро мы всебудем здоровы. Их плоть и кровь очистит нас. Как только паства возрастет мы пойдем в кресныход, на язынков.

Мы вернем точто забрали нас их бесы».

Обалдевший Иван полистал дальше, но записи были все путаней и бессвязнее, на следующих страницах были вообще какие-то каракули лишь отдаленно напоминавшие буквы, кровавые мазки, крестики, кляксы от чернил.

— Охренеть, — выдохнул он, — Господи прости, что это вообще такое? Коль! Николай, ты, где там? — рванув вверх по лестнице, вопил ошеломленный Иван.

* * *

Дождь утих. Со сгущающимися сумерками город стало укутывать плотное одеяло тумана. Гвардейцы заняли позиции на площади у ратуши. На втором этаже и в доме напротив свили гнезда снайперы. Освещая площадь, догорал погребальный костер, что наспех соорудили из битой мебели и деревянного забора.

Крапивка после того как отзвучали речи над телом Веры, и заполыхал костер, попрощавшись с Полынью отправилась с новостями в Криничный.

Гром, поддерживая пламя, грустно смотрел на пляшущие языки пламени, превращающие тело Веры в невесомую золу.

Юра, опершись плечом о колоннаду, украдкой стер набежавшую слезу и снова воззрился на догорающий костер. Полынь стояла рядом с парнем. На красивом личике, так же, как и у всех было выражение печали. Мокрые дорожки на ее щеках искрились самоцветами в тусклом свете гаснущего пламени.

Настя проплакалась еще, когда слушала речь Ивана над телом подруги. Теперь она отрешенно смотрела, как гаснут на мокрых камнях выпрыгивающие из костра искры.

— Я ведь кляла ее нехорошими словами, — уткнувшись мокрым носом в грудь мастера, всхлипывала курносая и до боли похожая на Веру, юная лекарка. — Господи, какой же грех. Я думала, подставила меня сестренка, а сама теперь живет в свое удовольствие. Господин куратор ничего о ней не говорил, где она, как она. А она ради меня…

Девушка снова стала плакать навзрыд. Речь ее перешла в непонятное бормотание, и она лишь крепче прижалась к сильной груди охотника. Иван, пытаясь проглотить вставший в горле ком, молчал, и лишь успокаивающе поглаживал девушку по голове.