Как бы ни оценивали личность последнего российского императора потомки, все, кто когда-либо встречался с Николаем II или близко знал его, одинаково заверяли: «Всегда доброжелательный и ласковый, он производил чарующее впечатление. Его неспособность отказать кому-либо в просьбе, особенно если она шла от заслуженного лица и была сколько-нибудь исполнима, подчас мешала делу, но вместе с тем увеличивала обаятельность его личности. Царствование его закончилось неудачно и притом во многом по его (недопустимому для царя) человеколюбию к своим подданным. Однако достоинства его легко забываются, так как они были видны только лицам, видевшим его вблизи, и считаю своим долгом их отметить, – свидетельствует бывший одним из ближайших к Николаю министров, – тем более что до сих пор вспоминаю о нем с самым теплым чувством и искренним сожалением».
Патриарх Московский и всея России Тихон
Патриарх Московский и всея России Тихон
Митрополит Московский Тихон стоял в алтаре Успенского собора Московского Кремля 21 ноября 1917 года. Он только что был облачен двумя старейшими архиереями Русской Православной Церкви в старинные патриаршие одежды предшественников на первопрестольной кафедре. За раскрытыми Царскими вратами волновалось море народа. Все со свечками в руках, как на Пасху. Перед Тихоном лежал белый патриарший куколь с небольшим крестом, который ждал его головы. На восточной стене собора высилось распятие. Руки Христа были оторваны снарядом после ночного обстрела Кремля большевиками. Он медленно перевел глаза с куколя на распятие, но в его взгляде читалось – отсутствие.
Где были его мысли в ожидании первой патриаршей интронизации после двухсотлетнего перерыва в истории Русской Церкви? Может быть, он вспоминал детство: «Старинный, уютный городок Торопец в Псковской губернии, в котором он, маленький Вася Белавин, сын священника, бежит в духовное училище. Учился он хорошо – ив училище, и в семинарии, а затем и в Академии, всегда оставаясь незаметным, скромным, ласковым, готовым помочь. Ведь еще тогда, во время учебы, одноклассники прозвали его “патриарх”, и когда он входил в класс, шутя возглашали ему: “Вашему Святейшеству многая лета!” А ведь тогда и подумать было нельзя о восстановлении патриаршества… Потом было и преподавание в родной Псковской семинарии, и монашеский постриг с именем Тихона…» Может быть, он вспоминал и свою архиерейскую хиротонию в 32 неполных года: «Тогда он стал самым юным русским архиереем. Лишь год пробыл он на своей первой кафедре – в Холмщине. Когда пришла весть о его переводе и отъезде, то без преувеличения весь город вышел проводить своего архипастыря. Народ плакал. Некоторые даже легли на железнодорожное полотно, пытаясь силой удержать поезд с их любимым архиереем. Только его сердечное обращение успокоило горожан. И такие проводы окружали его всю жизнь. Плакала и православная Америка. В течение девяти лет он управлял североамериканской паствой и все эти годы провел в постоянных разъездах, преодолевая тысячи километров и посещая самые отдаленные и труднодоступные селения. Он не только духовно окормлял паству, но помогал строить новые храмы, главным среди которых стал величественный Свято-Никольский собор в Нью-Йорке. Его ласковое, доброе, внимательное отношение ко всем, будь-то русские или алеуты, православные или католики, завоевывало любовь и преданность ему. Так было затем и на Ярославской кафедре. Так было и в Литве. Вплоть до избрания в 1917 году на кафедру Московских митрополитов…» А может быть, он вспоминал свои слова, сказанные им после объявления об его избрании патриархом: «Эта весть является для меня тем свитком, на котором написано: “Плач, и стон, и горе!” Сколько мне придется глотать слез и испускать стонов в предстоящем мне патриаршем служении…»