Топтухин, перешедший теперь из политических обозревателей «Времени» в авторы и ведущие собственной вторничной и четверговой лекционной программы, был толст, как большинство государственников, бородат, как все истинные варяги, и солидно, округло басовит. Разговаривая, он пристукивал кулаком по столу. В его одышливости было что-то грозное. Этой одышкой он как бы намекал, до чего довели враги приличного человека. Вот и говорить уж ему трудно, но он будет, будет говорить, все больше ярясь, доводя себя до все более сильной одышки, все отчаяннее ударяя по столу кулаком. После программы его долго отпаивали валокордином, валидолом, чаем. Вся студия ненавидела Топтухина. Он страшно потел. «Брань духовная»,— с умилением говорил о Топтухине регулярный участник его программ, протоиерей Посысай (Купыкин). Школьников заставляли на уроках принудительно смотреть Топтухина, и они тоже ненавидели его. Топтухин был уверен, что все его обожают. Вот странность — он полагал, что Россию все ненавидят, а лично его любят. Тут был парадокс. Он воображал, что даже враги России глубоко чтут его, Топтухина, боятся его, заискивают перед ним, желали бы знать его мнение по любому вопросу: а это, Валериан Павлович? А как вам это? Враги России ненавидели Топтухина больше по обязанности; будь их воля — они приползли бы целовать его задние ноги, заскорузлые большие пальцы. Такое противоречие — уверенность в общей ненависти к России и в столь же повальной любви к себе — объяснялось просто: как всякий истинный варяг-захватчик, в душе Топтухин полагал, что сама Россия — довольно бросовый товарец. Он оттого так и ярился, защищая ее, оттого и любил Отечество с такой страстью, готовой стереть в порошок все окружающее: варяги догадывались, что захватили очень так себе землицу. Они уже жалели, что сюда пришли, но с тем большим показным пылом изо всех сил нахваливали этот надел. Между прочим, надел был действительно ничего себе, но не варягу это понять: варяг ли разберется в талантах коренного населения, оценит песни местных дервишей, красоту промыслов, кротость пейзажа, округлость гоношей, вкуплость одарей? Им с самого начала казалось, что и население неважное, и земля неурожайная, — договариваться с этой землей никто из них не умел, — но другие земли им как-то не покорялись. Неудачливое было племя, чмошное, по-армейски говоря: только эти им и дались в полное пользование, не умея и не желая сопротивляться; приходится иметь дело с такой Родиной. Именно оттого патриотизм варяжского толка имел столь жалобный и притом агрессивный вид: да, землица убогая, народишко так себе, — но мы убьем любого, кто осмелится нам на это намекнуть! Сами мы, несомненно, куда лучше, чем эта наша так называемая Родина; вот почему все варяжские патриоты — называвшие себя по-прежнему русами, русскими, так привычнее, — так были уверены во всеобщей любви к ним и столь же всеобщем презрении к их бросовой землице.