Анька долго бродила по детскому саду, в котором жили теперь васьки. Они ничего не трогали — во всяком случае, их пребывание здесь не вносило в этот мир большего запустения, чем то, которое воцарилось само собой. Заплесневел бассейн в центре детского сада, и в зеленой тине увязла пластмассовая золотая рыбка в короне. Теперь таких игрушек давно не делали, все было китайское. Правда, после того, как открыли флогистон, приходилось возвращаться к самообеспечению — на нефть уже никто ничего не менял, и новые игрушки были сплошь военные — солдатики, автоматики, иногда нефтянички.

Она мало знала о стране, исчезнувшей до ее рождения, но здесь кое-что о ней можно было понять. В сущности, теперь, когда от нее почти ничего не осталось, васьки были идеальными гражданами ее руин. Было похоже, что со всей страной случился синдром Василенко. В один миг у нее не стало ни прошлого, ни будущего, потому что в отсутствие страны ни прошлое, ни будущее не имело смысла. Ее история и планы были постижимы только в ней, а после нее рассыпались, как истлевший папирус. Все куда-то шли и что-то делали, и вдруг словно забыли, зачем. Наверное, это была не самая лучшая страна. Она была мало похожа на боевой лагерь, о котором читала Анька — на страну репрессий и войн. Здесь все уже дряхлело, осыпалось, а начальство кидалось приглядывать за всем одновременно и никого уже не могло ни удержать, ни наказать, ни защитить. Природа брала свое и перла отовсюду. Природу можно победить, но ненадолго — последнее слово всегда будет за ней. Хазары хорошо это понимали, поэтому и победили тогда. Вся последняя революция описывалась в учебниках как диверсия ЖДов, и Анька понимала теперь, почему. Если верить Василию Ивановичу, каждый из захватчиков следовал тут собственной стратегии. Варяги были союзниками зимы, когда все замерзает и замирает; хазары — союзниками весны, когда все тает и гниет. А дальше земля кое-как справлялась и начинала выживать сама — либо рожала, либо спокойно и уютно спала под снегом. Самым безобразным было время захвата — март, октябрь. Анька поняла теперь, почему всегда их ненавидела.

Васьки жили тут давно, они облюбовали алабинскую зону задолго до облавы. Тут был их рай — место, где никто никуда не торопился, никуда не шел, ни за что не ругал. Можно было слагать баллады, лежать на траве, бродить по зарастающим дорожкам или набережным, заходить в брошенные научные институты, откуда в спешке вывезли только аппаратуру, а мебель оставили. Коренному населению осталось в стране только одно место — где жить вообще было нельзя; но коренное население приспосабливалось ко всему, так что научилось выживать и при радиационном фоне, смертельном для других. Уж такое это было население: что для всех смертельно, для них оказывалось здорово и почти полезно.