Возрождающийся консерватизм утверждает, что это всего лишь еще один способ заявить, что все ценности относительны, и таким образом лишить нас каких бы то ни было ценностей[348]. На мой взгляд, трудно быть дальше от истины. Исследования, о которых я рассказываю, дают нам дополнительное средство проанализировать свои суждения, укрепиться в них, сопоставив с другими возможностями, или же преобразовать их, если мы понимаем, что альтернативы возможны и желанны. Как я уже подчеркнул, стремление к такого рода анализу представляется мне отличительной чертой любого рационального индивида. Враждебность к подобным исследованиям – не защита разума, а оскорбление открытости общества.
Другое соображение, которое я хотел бы привести в оправдание моего подхода, в большей степени касается именно области интеллектуальной истории. Хотя понятия, которые мы как историки западной мысли изучаем, нередко кажутся почти незнакомыми, наши собственные понятия тем не менее развились именно на их основе[349]. Это позволяет предположить, что «чисто исторический анализ» социальной и политической мысли может оказаться полезным и в другом отношении. Допустим, у нас достаточно терпения, чтобы вернуться к истокам собственной истории и детально проследить ее развитие. Это не только поможет нам выявить, как менялось использование ключевых для нас понятий; это даст нам возможность увидеть, в какой момент они были искажены или неправильно поняты, так что это предопределило их дальнейшую судьбу. И если это нам под силу – как показал, например, Так в отношении наших теорий о естественных правах [Tuck 1979: 1, 7, 13 ff.], – мы можем надеяться не только выявить, но и разрешить наши сегодняшние философские затруднения (см. также: [Tully 1981: 475–477]). И, опять же, лишь отказавшись от тривиальных представлений о том, что считать значимым, мы сможем указать на реальную значимость интеллектуальной истории для оценки наших сегодняшних суждений.
VIII
VIII
Не могу напоследок не поблагодарить своих критиков (хотя бесцеремонность некоторых из них поставила меня в тупик). Они указали мне на ряд доводов, которые я излагал недостаточно ясно, а также на ряд моих формулировок, оказавшихся ошибочными или преувеличенными. Так они побудили меня переосмыслить мою аргументацию и переработать ее в сторону большей систематичности и, надеюсь, большей четкости. В чем им, однако, не удалось меня убедить, так это в том, что мой подход к интерпретации текста в корне неверен. В заключение, цитируя, как и в начале, Томаса Гоббса, я должен заметить, что «пока не могу сказать о теории в целом, но принципы ее истинны и правильны, а выводы обоснованны».