Отнять у человека защиту в тех случаях, когда общество ее дать не может, значило бы совершенно уничтожить объективное равенство между людьми. Один сделался бы полновластным владыкой, а другой беззащитною жертвой. Вот в чем заключается основание допущения необходимой обороны [Кони 1866б: 10].
Все вышесказанное представляло собой вполне приемлемые политико-правовые рассуждения для императорской России середины XIX века. Однако насколько тепло труд Кони был встречен его наставниками по университету и насколько стремительно опубликован в приложении к университетскому изданию [Кони 1866а], а потом и отдельной книгой [Кони 1866б], настолько же быстро последовали репрессии властей [Смолярчук 1982: 30–33]. Эти репрессии стали следствием усиления мер безопасности и борьбы с революционной пропагандой, которые, как справедливо заметил известный правовед и учитель Кони Борис Чичерин, в конечном итоге и инициировали дело Засулич и его развязку:
Настоящий процесс раскрыл более существенное зло, заключающееся в нашем общественном строе, именно то коренное несовместимое противоречие, которое лежит между преобразованиями нынешнего царствования и системой произвола, внесенной в полицейскую деятельность после прискорбного события 4 апреля 1866 г. (курсив мой. – Т. Б.) [Чичерин 1933: 377].
Настоящий процесс раскрыл более существенное зло, заключающееся в нашем общественном строе, именно то коренное несовместимое противоречие, которое лежит между
В памфлете «О деле Засулич» Чичерин говорит о невозможности дальнейшего сосуществования двух государственных политик – «правового порядка» и произвола. Обе политики были формализованы, т. е. закреплены в законодательстве, и, как писала историк Лора Энгельштейн, приводили к сосуществованию в императорской России двух государств – правового и административного (rule of law и rule of administration) [Engelstein 1992]. Процесс над Засулич под председательством Кони стал той площадкой, где оба государства столкнулись[579], и это ясно зафиксировал Чичерин:
И самый суд представлял полное противоречие: с одной стороны – действия, возможные при полном бесправии; с другой стороны – обличение этих самых действий пред лицом общества, пред высшими сановниками государства [Чичерин 1933: 377].
И самый суд представлял полное противоречие: с одной стороны – действия, возможные при полном бесправии; с другой стороны – обличение этих самых действий пред лицом общества, пред высшими сановниками государства [Чичерин 1933: 377].