После заключения Засулич в Петропавловской крепости ее дело не было передано в суд и было прекращено. Но на свободе она была недолго – ее поместили в пересыльную тюрьму «по предписанию начальства». Мать и сестра ожидали, что ее скоро освободят, и приносили ей в тюрьму «конфеты и книжки». Двадцатилетняя Засулич предстает в виде обиженного ребенка. Александров развивает этот образ дальше, рассказывая о том, как в легкой одежде ее выслали по этапу. Она просила отложить поездку, чтобы родные принесли ей теплые вещи. Но в этом ей было отказано – «нельзя по закону». Жандарм, сопровождавший ее, «снял свою шинель и одел барышню» [Процесс 1906: 71–72]. Человеколюбие на секунду восторжествовало над бездушным законом.

В итоге Александров доводит противопоставление самосуда Засулич законному суду до крайности: она оказывается страстной поборницей законности. Для большей убедительности он облекает этот тезис в форму мысли Засулич:

Когда я совершу преступление, думала Засулич, тогда замолкнувший вопрос о наказании Боголюбова восстанет; мое преступление вызовет гласный процесс, и Россия в лице своих представителей будет поставлена в необходимость произнести приговор не обо мне одной, а произнести его, по важности случая, в виду Европы, той Европы, которая до сих пор любит называть нас варварским государством, где атрибутом правительства служит кнут [Процесс 1906: 88].

Когда я совершу преступление, думала Засулич, тогда замолкнувший вопрос о наказании Боголюбова восстанет; мое преступление вызовет гласный процесс, и Россия в лице своих представителей будет поставлена в необходимость произнести приговор не обо мне одной, а произнести его, по важности случая, в виду Европы, той Европы, которая до сих пор любит называть нас варварским государством, где атрибутом правительства служит кнут [Процесс 1906: 88].

Здесь следует обратить внимание на призыв адвоката соотнести преступление Засулич с преступлением Трепова, которое является позором для государства и косвенно для общества, терпящего произвол. Эту мысль повторял в воспоминаниях Кони, отвечая на нападки в пристрастности его позиции на процессе. Он писал, что хотел дать присяжным возможность вынести справедливое решение, соотнеся оба преступления:

…в виду признания присяжными, что одно насилие (со стороны власти) не уполномачивает на другое (со стороны подвластных), суд получил бы полное основание, особо оттенив первое из этих насилий, почерпнуть в произведенном им впечатлении и в житейской обстановке подсудимой поводы для ходатайства перед государем о дальнейшем смягчении, о милосердии <…>. Представление суда – подробное и твердое – указывало бы государю на то, как беззастенчиво преступают его сановники границы законности и уважения к человеческому достоинству… [Кони 1933: 212].