Тем поразительнее для меня была открывшаяся глазам картина. Свет горел в коридоре, дверь в спальню была нараспашку, тщательно до того задрапированные тонкие шторы сбиты набок и наполовину заброшены на подоконник и на комодное зеркало. Ярко, беспощадно и как-то, я бы сказал, бесстыдно сиял потолочный светильник.

Белая, всегда аккуратно застеленная кровать сейчас представляла собой бесформенную кучу беспрестанно шевелящихся, шумно хохочущих и орущих подушек, покрывал, простыней и одеял: в этой пене белого и розового копошились чьи-то тела… На пороге спальни, припав на передние лапы, заходилась в лае Фанни. Завидев нас с Вадимом, она прыгнула сперва на меня, потом на него и снова вернулась к кровати, захлебываясь и подвывая…

В этот момент из кучи вынырнула и встала во весь рост встрепанная, торжествующая, какая-то осатанелая в своей залихватской радости Любка с подушкой в руках. Завидев нас, она еще громче захохотала и, размахнувшись так, что задела и сбила набок висящий на стене зажженный белый светильник – он мигнул и погас, – обрушила подушку на возникшую было из кучи чью-то мужскую голову. Голова исчезла в пене вздыбленной постели, но зато с другой стороны высунулась чья-то мужская рука, которая, дернув Любку за щиколотку, уронила ее поверх всего этого постельного хаоса. Тотчас же раздался заглушенный упавшим сверху телом отчаянный чей-то стон, тут же перешедший в дикий хохот. Куча завозилась, заорала еще интенсивнее, из нее то и дело показывались то рука, то нога, то голова. Показывались и снова утопали, раздавленные весом вынырнувшего из этого месива и снова, как в бурные волны, бросившегося то одного, то другого мужского или женского тела.

Фанни, все так же заходясь лаем, беспрестанно оглядываясь на нас, словно требуя, чтобы кто-нибудь наконец вмешался в этот беспредел, стала метаться вдоль кровати, пытаясь ухватить эти руки-ноги-головы, и наконец, потеряв терпение, прыгнула на нее и стала отчаянно копать передними лапами, кусая то, что ей попадалось.

– О-о-о-о! Ах! Ой, е!.. – заорала куча, чья-то босая нога пинком спихнула собаку на пол, но упрямая Фанни успела вцепиться в брючину и принялась отчаянно тянуть.

– Пусти, дурр-ра, пусти! – раздался Пашин голос, и меня передернуло.

Показавшаяся над хаосом тел и постели рука Егора нашарила подушку и метнула ее в направлении двери. Подушка приземлилась Фанни на спину, бобтейл пронзительно взвизгнул, отскочил, отпустив ногу Паши, и спрятался за Вадима.

И тут над кроватью снова поднялась Любка, грозно раскручивая над головой очередную подушку – волосы ее развевались во все стороны так, как тогда, под ветром на Тверской, глаза горели каким-то нездоровым, почти ведьминским огнем. Она, словно в замедленной съемке, перехватила и подняла двумя руками подушку как можно выше, причем часть наэлектризованных ее волос вздыбилась и приклеилась к наволочке, и со всей дури метнула в растворенную дверь.