Вот…

Я замер, держа ложку с молотым кофе в руках:…не хочу морочиться и потому готов выдавать желаемое за действительное.

Это открытие так поразило меня, что я полез искать початую бутылку коньяка, которая стояла у меня не меньше полугода.

Нашел. Достал. Но пить не стал.

Не торопясь, нашел корицу, ванильный сахар, все это забросил в турку, заставил себя взять чашку с блюдцем, а не привычную, уже почерневшую от споласкивания на бегу ведерную кружку. Достал хлеб, масло, сыр, тщательно намазал каждый кусочек и – с тоскливой мыслью о том, что все же это потом мыть! – положил на тарелку.

Кофе вскипел. Я влил его в чашку, капнул коньяку. Сел в свой уголок на своей кухне и не торопясь, глядя в окно на залитую солнцем снежную улицу, отхлебнул.

Да. Это было «не совсем то». Но все же лучше, чем в пыльном кабинете, глотая из кружки остывшую бурду, думать, что хорошо бы еще и сыру, но… ах, некогда и не хочется идти на кухню… а попросить некого…

Допив кофе с неожиданно откуда-то появившимся удовольствием, я развалился на стуле, вытянул ноги, заложил руки за голову и осмотрелся.

Здесь все было как при Нине. Все. Со дня ее смерти мне казалось кощунственным что-либо трогать.

Но Нины больше не было. А надо как-то продолжать жить…

Остаток дня я потратил на то, чтобы изучить содержимое шкафов, переставить поближе необходимое мне и подальше – когда-то необходимое Нине. Более того, открыв холодильник, выудил из морозилки позабытую там курицу, купленную мне девушкой сына еще почитай с месяц назад, дождался, когда она разморозится, разрубил на куски и сварил себе суп. И к вечеру, порядком утомившись от хозяйственных хлопот, с наслаждением налил в тарелку дымящийся горячий бульон с картошкой и макаронами, и это оказалось так же вкусно, как было когда-то, когда это делала моя жена.

Новый год и впрямь становился для меня новым.

Не скрою, определенные «ломки» я испытывал – слезание с иллюзий, вероятно, сродни попытке перестать употреблять наркотик. Особенно когда через два дня позвонил Егор и как ни в чем не бывало сообщил, что они ждут меня, поскольку им принесли «новое классное кино». Автоматически отметив про себя, что Егор и говорит, и ведет себя так же, как и всегда, словно ничего не было (и внезапно осознав, что для него и впрямь ничего не случилось!), сделав гигантское усилие над собой, я отказался приехать, сказав, что, вероятно, подмерз на пустыре и сейчас не очень хорошо себя чувствую.

Егора это объяснение вполне удовлетворило. Он бодро попрощался, пообещав позвонить мне к Рождеству.

И позвонил. Но ни в Рождество, ни в старый Новый год я к ним не поехал. Я учил себя жить без них, без ожидания пятницы, без ощущения своей принадлежности к их такому, как оказалось на деле, холодному дому. Я методично, не позволяя себе ни на минуту отклониться от выбранного курса, учил себя жить заново так, чтобы жить мне захотелось и без них.