Дадим им хороший совет: не делайте открытых собраний, господа, ограничивайтесь закрытыми, для членов партии. Или, если уж хотите делать, не допускайте прений. Впрочем, мы то от души вас будем просить, наоборот, делать такие собрания почаще: от них нам столько же пользы, как вам – вреда.

Там, где нет свободы слова и свободы мысли, где партия обманывает массы, а партийная головка – рядовых партийцев, где много есть такого, что надо прятать от дневного света, – не может быть силы. Она могла бы быть лишь при условии захвата власти. Но мы еще живем в свободном мире. Господин Редлих в своем докладе едко критиковал буржуазную демократию; скажем, однако, прямо: она лучше, чем тоталитарная диктатура. При ней мы имеем в борьбе с солидаристами все преимущества.

«Наша страна» (Буэнос-Айрес), 7 августа 1954 года, № 238, с. 3

Французский Азеф[161]

Французский Азеф[161]

Когда смотришь на физиономию журналиста Баранэса, героя грандиозного скандала, взволновавшего всю Францию, прежде всего кидается в глаза безволие. Удивительно? Нет, это не вызывает удивления. Много показывает, что в последнее время в работе большевистских контрразведок главную роль играют не люди со стальными нервами и крепкими убеждениями, а именно слабые люди, трусы, запутавшиеся в сетях советского шпионажа, или шкурники, не устоявшие перед соблазном больших денег. Не только расплывчатые контуры преждевременно обрюзгшего лица, не только растерянность, ясно отражающаяся в них на снимках, сделанных после его ареста, говорят о характере этого сотрудника газеты «Либерасьон» и бывшего торговца коврами, оказавшегося двойным агентом, работавшим одновременно для СССР и для французской полиции. Еще красноречивее его поведение. Узнав, что его подозревают, он бежит ночью к депутату парламента Андрэ Гюгу, с просьбой его укрыть, обнаруженный жандармами, из имения Гюга, куда тот его увез, спасается ночью к его друзьям, потом пытается скрыться в одном монастыре и, при появлении там полиции, сам признается, кто он такой. Поведение человека, совершенно потерявшего голову от страха, не знающего, что делать, куда бежать…

Но если Андрэ Баранэс был шпионом, серьезность темной истории, разыгравшейся вокруг него, состоит в том, что в ней замешаны куда более крупные лица. На страницах французских газет и журналов мелькают то интеллигентные черты Роже Вибо[162], то напряженная улыбка Жана Монса[163], то ладная фигура комиссара Жана Дида[164], с которого всё началось, то довольно отталкивающие, если правду сказать, профили господ Тюрпэна и Лабрюса[165]. И на всё это падает тень двух зданий… Мне часто случалось проходить по широкому проспекту Латур-Мобур, где летом шумит листва окаймляющих его деревьев, и отдельные пешеходы теряются в длинной перспективе, замкнутой неуклюжими зданиями и длинными серыми стенами. За одной из этих стел, низкой и ветхой, скрывается целая гроздь военных учреждений, о них говорит надпись у входа. В их числе находится и «Постоянный Секретариат Национальной Обороны». Другой дом расположен на узкой и извилистом рю де Соссэ, как бы притаившейся возле шумного, всегда оживленного бульвара Фобур Сент-Онорэ. Множество этажей, длинные лестницы… десятки бюро окаймляют унылые однообразные коридоры. Чиновники, работающие здесь, старые и молодые, худощавые и плотные, как будто те же, что в любом французском учреждении: вежливые, одновременно деловитые и живые. Разве лишь по проницательному взгляду, общему им всем, вы отличите, что это – элита французской политической полиции. Если вы сюда вошли, по своей воле или по неволе, вы – в обиталище Сюртэ Женераль, которое ничем не уступит знаменитому во всем мире Интеллиженс Сервис. С момента, когда здесь, в отделе Территориальной Безопасности, его начальник, Вибо, склонился над пачкой бумаг, полученных через комиссара Дида, разоблачение советской провокации, угнездившейся где-то на самых верхах правительственных органов, стало неотвратимым. И оно развернулось с неумолимой быстротой…