Чтобы обеспечить мирные отношения с Германией, России нужны друзья на Западе, такие, с которыми ей нечего делить. Союзником ее вряд ли может стать Англия, с давних пор нам враждебная из-за соперничества в Азии, или маленьких стран, как Бенилюкс. Вот откуда идет странный на первый взгляд – но лишь на первый взгляд! – альянс между самодержавной Россией и республиканской Францией, последовавший сразу после возникновения сильной объединенной Германии. И обратная сторона медали, необходимость для Франции иметь опору на Востоке, многое объясняет в ее безнадежных попытках сговориться дружески с большевиками. Мы уверены, что с возродившейся настоящей Россией она говорила бы куда охотнее – и несомненно с большим успехом.

Сторонники прогерманской схемы ссылаются на слабость нынешней Франции. Но эта слабость, не говоря уже об ее относительности, весьма вероятно, не является окончательной. Все великие государства переживают эпохи упадка, и оправляются от них часто быстрее, чем можно бы было ждать. Затруднения Франции в конце концов – плод неудачной структуры ее правительственного аппарата и различных вредных идеологий, чересчур в ней распространившихся. Но всё это может исчезнуть в мгновение ока, в результате нескольких смелых реформ, и она вновь станет сильна; за ней стоит действительно великое прошлое, и ставить крест на ее будущем легко может оказаться близорукостью.

Если бы уж Франция оказалась слаба или не расположена к сближению с Россией, нам пришлось бы, вероятно, перенести поиски соратников еще дальше на юг и обратить глаза к Испании. Впрочем, все романские страны – естественные потенциальные союзники России, почти настолько же, как и славянские, союз с которыми нам вовсе необходим.

Интересно сравнить разницу во влиянии на Россию Германии и Франции – без сомнения двух стран, сыгравших для нас самую важную роль. Из Германии шли муштра, шагистика, мундиры – всё то, что всегда претило русской натуре. Курьезно, что самые бесспорные достоинства немецкого образа жизни всегда русским представлялись отталкивающими или смешными, как, скажем, пресловутая немецкая аккуратность. И что и говорить о нашей нелюбви к устраивавшемуся у нас немецкому бюргеру.

Совершенное иное дело Франция. Отсюда всё шло не в порядке принуждения, а заимствовалось само собой, по почину не властей, а общества.

Внешний блеск и острота мысли одинаково берут здесь свое начало. Конечно, можно говорить, что мол оттуда мы взяли разрушительные идеи Вольтера и Руссо – правда, не их же одних; но ведь и Германия позже подарила нам своих Бюхнера и Молешотта, а еще позже Маркса и Энгельса, которые оказались куда поядовитее. Как это ни парадоксально, русский национальный характер гораздо ближе к французскому (вернее, вообще к романскому, как отмечал, между прочим, Леонтьев), чем к немецкому. Хотя судьба два раза сталкивала нас с Францией в жестокой и напрасной борьбе, у русских, ни у народа, ни у интеллигенции, не осталось об этом никакого враждебного воспоминания. Живое доказательство – культ Наполеона под пером наших лучших поэтов – Пушкина, Лермонтова. А насколько велико было действие французской литературы на всех наших главных писателей – на Толстого, Достоевского, Тургенева! О Пушкине и плеяде не будем уж и говорить. В признании этого влияния для России никак не может быть чего-либо унизительного. Все великие национальные культуры тесно связаны обменом идей, и горе тем, которые оказываются из этого круга исключенными. Оригинальность нашей культуры, слава Богу, бесспорна, и мы можем вспомнить, что она быстро сама стала влиять на Европу. Трагизм был в том, что мы не поняли произошедших перемен и продолжали заимствовать с запада, когда должны были бы его учить, притом такое, что уж нам вовсе было не нужно, и оказалось для нас гибельно – новейшие материалистические теории, в основном переводившиеся с немецкого.