Горничная, бледная, очень тонкая, с равнодушным лицом, нашла в корзине под столом несколько телеграмм и молча подала их доктору; но всё это были городские телеграммы, от пациентов. Потом искали в гостиной и в комнате Ольги Дмитриевны.

Был уже первый час ночи. Николай Евграфыч знал, что жена вернется домой нескоро, по крайней мере часов в пять.

* * *

– Я таки вас просил убираться на столе? – Николай Евграфыч расхаживал по кабинету, поскрипывая оранжевыми лакированным штиблетами. Было начало первого ночи, и фонарь за окном подмигивал, как глаз шмуклера, который в лупу глядит на фальшивый брильянт. – Куда вы закинули вчерашнюю телеграмму с Казани?

Горничная, в равнодушном взгляде которой окаменело презрение к хозяину, вытащила из-под стола корзину. Старые телеграммы полетели на паркет, как бледные листья на мокрую мостовую. Она нагнулась и медленно стала подавать их по одной. Это были городские телеграммы от пациентов. Глядя на ее худосочную спину, Николай Евграфыч подумал, что несчастье придет к нему домой в пять утра, как срочный вызов к самоубийце-неудачнику.

* * *

Николай Евграфыч ревностью наделен не был, но понимании запоздалого возвращения жены ощущал раздражение и тоскливое беспокойство от непорядка среди настольных бумаг. «Мужская пошлость свое берет!» – подумал он, производя звонковый вызов горничной.

– Кто заставлял на столе убирать? – сказал Николай Евграфыч, заметив ее неинтересную бледность и худобу, но в уме махнув рукой в рассуждении горничного жалованья, достаточного для пропитания девицы в три пуда и пять фунтов, ежели на глазок. – Где телеграмма, которая вчерашним числом?

Скосил взгляд на часы; половина первого, а жена вернется не раньше пяти утра. Приказал искать.

Горничная полезла под стол: в те годы попробуй не полезь!

* * *

Штатный доктор Красноказарменной клиники Николай Евграфыч, по отцу из поповского сословия, по глупости был женат на бывшей генеральской дочке Олечке. Олечка была дамочка балованная, и прокучивала докторскую получку в нэпманских ресторанах со студентами, хотя уже была немолода – двадцать семь годков. Николай Евграфыч подозревал ее в разных адюльтерах, но доказательства не было.

Однажды ночью после какого-то старорежимного праздника он – скорей по злости, чем по надобности – вдруг захотел прочитать телеграмму от брата из Казани, которую куда-то выкинула горничная, девица тощая и бледная, как глиста, извиняюсь за выражение. Николай Евграфыч оченно ее изругал за непрошеную уборку на своем письменном столе и велел искать. И вот в Олечкиной-то комнате – будуаре по-старому – значит, и нашли-то! Другую телеграмму, из-за границы! На ихнем заграничном языке. Николай Евграфыч, поскольку учился еще при старом режиме, понял, что язык не немецкий и даже не французский. Английский, по всему видать. Взял словарь, надел очки. Вот тут-то доказательство и поперло!