Седьмой год в жизни (т. е. тот самый, который упоминается здесь про Вольгу, Добрыню и Константина Леванидовича) есть год причисления человека, по предписаниям брахманского и зороастровского закона, к индийскому и персидскому народу. До этих пор ребёнок находится в такой тесной связи с родителями, что что бы он ни сделал дурного, всё падает на родителей. По совершении же семи лет ребёнка отдают в науку учителю, и тот должен учить его чтению, закону и обрядам. Поэтому-то, древнеазиатские поэмы и песни, рассказывая о необыкновенном росте и развитии сил того и другого мальчика-богатыря, тут же всегда тщательно упоминают, что, вместе с тем, его учили чтению священных книг и что он сделался очень сведущ и премудр. Вообще же, про каждого взрослого героя, в Индии, при исчислении его добродетелей и достоинств на первом месте стоит всегда то, что он "знал Веды" и учился им ещё в юности у такого-то учителя. В буддийские времена точно так же все рассказы о героях начинаются с того, что они в ранней молодости отданы были в ученье и превосходили всех сверстников быстрым схватыванием знаний, ревностью и способностью и тем снискали особенное расположение учителя; во всех этих рассказах видим, что дети и юноши всё первое время своё проводят в ученьи чтению и религиозному закону, и это вошло даже в тюркские рассказы мусульманского времени. Всё это вместе достаточно объясняет, как надо смотреть на "ученье грамоте" наших богатырей начиная с 7 и до 12 лет. У некоторых азиатских племён и народов исчезло упоминание о том, что богатырь-юноша с молодости учился чтению религиозных книг, но уцелело указание на 7-й год жизни как на переходный от младенчества к детству или вообще как на какой-то особенно важный год жизни. Так, например, у многих сибирско-тюркских племён рассказывается не только о том, что с 7 лет начинаются все подвиги мальчиков-богатырей, но что даже в эту эпоху они женятся или насилуют женщин.

Пускаясь на подвиги, богатырь русских былин всегда просит благословения у своих родителей (Илья, Добрыня). Напрасно стали бы мы считать эту подробность исключительно русскою и думали бы видеть в ней выражение собственно русского благочестия. В былинах она происходить не из привычек русского народа христианского времени, а из эпических приёмов азиатских поэм и песен. Уже и молодой Рустем, пускаясь на подвиги, просит благословения у своего отца; но в песнях тюркских народов про родительское благословение говорится уже при всяком случае, конечно, никак не реже, чем в наших былинах. Так, например, телеутский богатырь Ай-Хан отъезжает из дому на подвиги не ранее как получив благословение обоих своих родителей; кызыльский мальчик-богатырь, сын Сюдей-Мергэна, отправляясь на подвиги, также испрашивает благословения у отца и у матери, но всего чаще бывает речь о родительском благословении в поэмах и песнях киргизских, и здесь мы далее много раз встречаем самые формулы, в которых даётся это благословение: "Да будет счастлива твоя дорога! Кыдыр (Илья-пророк) да сопутствует тебе!"; или: "Да сделает Господь дорогу твою счастливою! Пусть длинна будет рука твоя (т. е. достанет врагов)! Пусть ты всегда узнаешь, что есть направо и что налево от тебя!"; или же: "Когда станут стрелять, пусть в тебя не попадут! Когда станут рубить мечом, пусть он не сечёт! Путь, что ты предпринимаешь, пусть будет счастлив! Твоим спутником пусть будет Кыдыр (Илья)! Пусть силу тебе даёт пророк Азрель-Али!" У сибирских тюрков мы находим следующие формы благословения отъезжающему молодому богатырю. Дядя говорит племяннику: "Выстреленная тобою стрела да не падёт на землю! Да будешь ты человек, который берёт и находит! Да не умрёшь ты! Да не пропадёшь ты! Буди богатырь! Пори грудь богатырям, хватай красавиц за косу! Да имеешь ты душу, что не робеет! Да имеешь ты кровь, что не льётся!". Одним словом, все эти благословения не что иное, как "заговор" (у киргизов уже с примесью некоторых мусульманских подробностей).