В 1915 г. из Ускюдара рискнули отправить последний караван сюрре на хадж по священным исламским городам. В 1919 г., чтобы сберечь дары, которые на протяжении 400 лет отправляли из Стамбула в Мекку и Медину, все эти золотые урны, украшенные драгоценными камнями мечи и прошитые серебром ткани привезли обратно в город на Босфоре, который и сам был жемчужиной Дар аль-Ислам, обитель ислама. Сегодня все они стали популярными экспонатами во дворце Топкапы.

Всего за две недели до перемирия, объявленного в 11 часов 11 ноября 1918 г., османы вступили в переговоры с британцами об условиях прекращения войны с силами Антанты. Весьма символично, что переговорщики встретились в Эгейском море на боевом судне Agamemnon. Через два дня в Босфоре уже места не было от западных судов: отмечали, что в Константинополь стянули больше огневых средств, чем в любую другую столицу{933}. И вот по водным артериям Стамбула вновь перевозилось самое современное артиллерийское вооружение, тут сталкивались интересы великих мира сего, волны вспенивались белыми барашками, смывая упорную самоуверенность захватчиков.

Несмотря на условия соглашения, достигнутого на борту «Агамемнона», французские и британские войска расположились по обоим берегам Золотого Рога – как в Стамбуле, так и во Френгистане. Один из их генералов торжественно проскакал по улицам города на белом коне – вылитый рыцарь-завоеватель. Французы заняли одни районы и дворцы, британцы – другие. Стамбул был книгой со сказками, а союзники, словно маленькие дети, выдирали оттуда страницы любимых глав, чтобы они никому не достались.

Когда в 1911–1923 гг. жителей выгоняли с насиженных мест, в стамбульских мечетях в поисках убежища стали небольшими группами собираться осиротевшие после войны дети – тут они спали под старыми простынями и одеялами

Официальный британский обозреватель Дж. Уорд Прайс писал о капитуляции Константинополя 10 ноября 1918 г. так:

«В три часа дня – было облачно, но по небу разливался рассеянный свет с востока – мы обогнули место, где прежде стоял сераль, и вошли в Золотой Рог. Все прошло без всякой показухи. Казалось, прибытия первого представителя британского флота никто и не заметил. Но, подойдя ближе к набережной, мы увидели, что во всех домах и во всех окнах собрался народ. Толпа имела необычный красный оттенок – из-за множества малиновых фесок, раскачивающихся туда-сюда, когда их обладатели силились что-нибудь разглядеть. Некоторые размахивали платками. На набережной, рядом с тем местом, куда приближалось тяжелое судно, стоял немецкий офицер. Его это интересовало больше остальных, но он принимал равнодушный вид и время от времени старательно зевал. Постепенно за его спиной, словно для моральной поддержки, собралась группка немецких солдат и матросов. Многие годы они были здесь самопровозглашенными военными богами, теперь же их свергли с престола, и офицеры турецкого военно-морского флота спешили мимо, чтобы выразить свое почтение представителям страны, которую немцы некогда считали возможным презирать»{934}.