Я не могла даже плакать по этим матерям. Величину необъятной пропасти их страдания и не пыталась постичь. Слезы бесполезны, ущерб от такой боли неизмеримей глубочайшей морской пучины. Хрупкий мир на Наксосе сохранялся лишь потому, что я уверяла себя, будто мой муж дает всем женщинам мира, ставшим жертвами несправедливости, убежище и возможность излить свою боль. Но в конце концов он поистине превзошел и собственного отца – метателя молний, и дядю – сотрясателя земли: даже они никогда еще не сокрушали столько женщин одним махом. Если горе чужое – мерило величия, он мог теперь называться величайшим из богов. Собственную славу исчислить в женских муках и провозгласить себя на небесах легендарным победителем младенцев, истребителем невинных чад.

Крупные холодные капли дождя полетели с неба, забрызгали мое обращенное кверху лицо. Охладили кожу и очистили разум. Я подумала о Евфросине. Страдая от безмерной утраты, как всякая скорбящая мать, она все же нашла утешение на Наксосе, хоть погибшего ребенка вернуть так и не смогла. И многие другие женщины остро нуждаются в таком пристанище – даже не будь волны горя, обрушенной Дионисом на Аргос. Но пристанища они не найдут, пока этот бог правит нашим островом, и не найдут, если Наксос сожгут дотла воины Персея, ведь не сдержи их Дионис – они придут взыскать долг. Придут на Наксос за моими пятью сыновьями. Его сыновьями. Лязгнула бронза – городские ворота распахнулись. Ревущее воинство наступало на нас.

Разум мой уподобился кристаллу – стал чистым, блестящим, холодным.

– Иди, – поторопила я Диониса. – Задержи их, сделай что сможешь. Но не причиняй им боли. А потом не возвращайся – распространяй свой порочный культ, где хочешь. Оставь Наксос мне и женщинам.

Он не взглянул на меня. Ничего не ответил. И исчез.

Затаив дыхание, я повернулась к менадам. И быстро заговорила:

– Я буду добиваться мира. Пойду к Персею просить пощады. Мы, женщины и дети, ничего ему не сделали. Вся вина на Дионисе. Мы не станем расплачиваться за содеянное им. Я пообещаю Персею, что на Наксосе не будут больше совершаться кровавые обряды и жертвоприношения. Мы, женщины и дети, просто будем жить там, ни для кого не представляя угрозы.

Одобрение в их глазах смешивалось с сомнением: удастся ли мне такое?

Я обернулась и ахнула. Черной вязкой волной прихлынуло аргосское воинство к кромке берега. Дионис шагал к бойцам, похожим за своими щитами на жуков, – золотой и огромный. Теперь уж точно истинный олимпиец.

А над полчищем, на вершине отдаленного холма, стоял безошибочно узнаваемый Персей. Сквозь пелену моросящего дождя сиял серебристый щит, а не нем – неприкрытое жуткое лицо Медузы, застывшее в беззвучном крике на стали, к которой она навечно теперь прикована. Нужно было действовать быстро, немедля, пока он не отдал приказ атаковать. Сказать свое слово, прежде чем мой муж нанесет еще больший ущерб, не соизволив подумать даже, что в конце концов от этого опять пострадаем мы.