Вика тоже сказала:

— Кумыс для всех, а не только для больших. Это же не вино, правда, Юля?

Маленький деревянный дом стоял среди травы. Качали красными шелковыми шапочками маки. К ним вышел старик, скулы широкие, глаза узенькие. Башкирский меховой малахай как у Салавата Юлаева.

— Здравствуй, здравствуй. — Старик разговаривал только с Адмиралом. Он сразу определил в нем главного.

— Хотим кумыс попробовать, никогда не пили. Можно купить кумыс?

— Угостить могу, зачем продавать? Здесь не магазин, не базар. Садись. — Старик указал на скамейку, вкопанную у забора.

Они сели рядышком, молча ждали, смотрели вокруг. Андрей любит лес — среди деревьев ему спокойно, как в доме. И шум вершин кажется похожим на музыку. Но своя красота есть и в лугах. Пространство, открытое глазам, откровенность какая-то. Травы шелково гнулись, яркие маки, тихие колокольчики, нежные малиновые гвоздички-часики. И все это было распределено среди зеленой травы, как будто трудился умный художник. А природа и есть великой художник.

Кто-то дернул Андрея за рукав. Рядом стоял маленький мальчишка, улыбался, узкие глаза блестели хитростью и весельем:

— Дай шесть конфет. Дай, Москва, шесть конфет.

— Нет у меня. — Андрей развел руками. — Нет, понимаешь?

Трехлетний человек развел руками:

— Не понимаю. Дай шесть конфет.

Тут из дома выбежала девочка лет семи, схватила малыша за руку, повела к дому:

— Нашелся умный. Не слушайте его. Шесть конфет, главное, просит. Как будто он до шести умеет считать. — Она весело шлепнула малыша, сказала ему что-то по-башкирски. Он обернулся, тащился за ней, а сам смотрел на них и повторял нарочно:

— Шесть конфет дай, ты, Москва. В кармане посмотри.

Они исчезли за углом дома.

— Во туземец настырный, — засмеялся Женя.

— Не пропадет, — сказал Капитан. — Обаятельный очень.

Тут он снова появился и опять пристал со своими конфетами. Но пришел старик и шуганул мальчишку. Он поставил на скамейку три темные бутылки. Пробки были прикручены к бутылкам проволочками.

Девочка вынесла стаканы. Они наливали кумыс, он шипел, пенился, был не похож на молоко, а скорее — на лимонад, только белый, как разбавленное молоко.