Бородатый погрузился в размышления.

— Не следует забывать, что собака произошла от волков, — наконец сказал он. — А раз малыш — волчий приёмыш, то они, по-видимому, находят друг в друге что-то общее, то, что их сближает.

— Да-да, — кивнул лысый. — Что-то общее у них, конечно, есть. На известное родство указывает хотя бы шерсть.

— Волосяной покров у них правда почти одинаковый, — заметил бородатый. — Полагаю, нам следует использовать эту собаку в своих интересах. Она гораздо легче найдёт общий язык с волчьим приёмышем, чем мы.

— Правильно, — согласился лысый. — Он может стать как бы посредником между нами и нашим подопечным.

Бородатый отложил кусок хлеба.

— Пёсик, пёсик! — позвал он и сказал лысому: — Самый прямой путь к собачьему сердцу лежит через желудок.

Воротник навострил уши и уставился на бородатого.

Он был так же голоден, как Муфта, может быть, даже ещё голоднее. Всю долгую ночь и следующий долгий день он скитался по чужому дремучему лесу. Повинуясь приказу Муфты спасаться от волков, он мчался, не выбирая направления, вперёд и вперёд и наконец безнадёжно заблудился в этом огромном лесу. Он окончательно потерял следы накситраллей. Он бегал взад и вперёд, пока не заметил наконец зарева костра, приведшего его к любимому хозяину. Всё это время бедная собака ничего не ела.

Бородатый бросил Воротнику кусок хлеба, и собака ловко поймала его на лету.

— Молодец, — похвалил лысый, отломил ещё кусок и подбросил его.

Ого! На этот раз хлеб схватил Муфта и стал его грызть.

— Дело идёт на лад, — обрадовался бородатый. — Он уже ест хлеб! Может быть, со временем он вообще забудет о сыром мясе.

— Возможно, недели через две мы сможем кормить его даже овощами, — добавил лысый. — Овощи лучше всего отучают от дикости.

Теперь они кормили хлебом и Муфту и собаку и при этом закусывали сами, так что вроде все были сыты.

— Пора спать, — решил бородатый. — Утро вечера мудренее.

Лысый кивнул.

— Приёмыша возьмём в палатку? — вопросительно взглянул он на бородатого.

Бородатый колебался.

— Пусть поспит здесь, у костра, — сказал он наконец. — А то ещё на рассвете начнёт выть и разбудит нас ни свет ни заря.