По классу пронесся возмущенный ропот. Верка Жижикова, обернувшись ко мне, тыча в меня пальцем, зашипела: «Иудушка! Иудушка!»

Это был конец, катастрофа. Если с утра на меня обрушивались разрозненные, хоть и болезненные, дробные палочные удары не очень-то уважаемых мною людей, то теперь сама Зубова, хитроумно подведя к этому материал, ошарашила меня как бы бревном по темени. Я перестала воспринимать и записывать тезисы к образу Иудушки. Тупое безразличие, отбитость от всего на свете овладели мною; слух и зрение работали словно сквозь толстый слой ваты. Больше всего меня поразило, с какой быстротою обо всем узнала Зубова: значит, в учительской на перемене обсуждали… Уйти, только скорее уйти, не быть с ними!..

Я сорвалась с места со звонком, хотя Зубова еще продолжала говорить об Иудушке, и вылетела с вещами из биокаба без разрешения. Никто меня не остановил; мне явно стало можно все, как последней, конченой. Я лишь успела мельком взглянуть на аквариумные застекольные морды вуалехвостов, пленных, несчастных, до пучеглазия изумленных своим пленом и обреченных, — впервые подумалось мне так!.. Они сегодня погибнут… пусть! Бежать, бежать!

В безумии отупения я бросилась по лестнице к гардеробу. Раз можно все, шиш я останусь на пятый урок! Нянечки, как ни странно, беспрекословно выдали мне пальто. Одеваясь, я в последний раз оглядывала лоснистый зельцевый пол вестибюля, экономично узенькое зеркало, скамейки, на которых недавно грудились перед танцами наши и «кавалерские» пальто. Больше я всего этого не увижу, нынче — крышка! Никого из преподавателей на горизонте не мелькало, и я решила на прощанье завернуть в учительский убортрест в темном коридорчике, возле самого кабинета МАХи. Я рванула дверь, меня обдало матовым светом замазанного мелом окна. В этом свете я увидела такое, что в страхе попятилась, тихо прикрывая дверь.

В УБОРТРЕСТЕ НА УНИТАЗЕ, ЗАКРЫВ ЛИЦО РУКАМИ, СИДЕЛА ТОМА. ОНА РЕВЕЛА, ДОВОЛЬНО ГРОМКО ВСХЛИПЫВАЯ. КОГДА ГРОМЫХНУЛА ДВЕРЬ, ОНА ОТ НЕОЖИДАННОСТИ ОПУСТИЛА РУКИ, И Я НА МИГ ЯСНО РАЗГЛЯДЕЛА КРАСНЫЙ ВСПУХШИЙ КРУГЛЯШ ЛИЦА ВОСПИТАЛКИ, БЛЕСТЯЩИЙ МОКРЫЙ НОС, СЛИПШИЕСЯ РЕСНИЦЫ, ЖАЛОБНО ИСКРИВЛЕННЫЙ РОТ.

Светелка

Светелка

Был еще дообеденный, самый магазинный час. Бабушка в такое время обычно ходила с отцом по лавкам, пользуясь его скандалистским косноязычием, чтобы облегчить себе добывание продуктов; мать, наверное, застряла в поликлиничной очереди, в последние дни гриппуя и бюллетеня. Когда я внесла свое ноющее и тлеющее опустошение в пустой дом, особенно четко стали видны все мелкие, вовек непоправимые домашние оброшенности: и лаковые потеки на буфете, и пятнистое кривое его зеркало, и косые царапины клеенки, и черная мятая бумага репродуктора, вперемешку вещающего «тиу-ти» и другую подобную музыку, а иногда вновь распространяющегося о лейкоцитах и давлении товарища Сталина. Но даже и эта неприютная, но хоть свободная пустота дома — ненадолго; скоро они все вернутся, и я опять, куда бы ни мыкнулась по комнатам, буду с ними. Кровать — в столовой, стол — в спальне, нет угла для укрытия моей опасно горячей пустоты. Впрочем, есть, есть такой угол!