— Людоедов на мороз! — смехом громыхнула тумбоватая, квадратно-гнездовая сестрица. Проходила мимо со шприцем иголкой кверху. Вприбежку несла кому-то укол.

Мы и не заметили, как кончилось кино.

Только сейчас заслышали топот за стеной, голоса.

Охнула где-то в яру гармошка, полилась радостно.

Нахалистый басок подпел:

Частушка маме не понравилась. Покривилась, вбежала в старую колею:

— Мы так Бога огневили, шо тилько як солнышко нам и греет, як тилько земля нас и носит. Нас даже в ад не пустють! Хуже придумають!.. Аду нам не миновать. А там горяченько будэ.

— Вы, ма, в раю будете.

— О! Для рая як надо жить? А мы шаг ступнём — греха не донесём.

Мама потрогала мой лоб.

— Ой, сынок, тебя посудомило.[156] Ты весь горишь!

— Это Вам кажется. Я, ма, несгораемый. Как сейф.

Она приподняла чудок одеяло, глянула на ногу и совсем опала духом.

— Опухла. Как бадья. Болит?

— Разно.