Митика снова понесло вниз. Он не устоял, его сбило, и мы полешками раскатились по бугру в разные стороны.

От дикой боли я орал и скулил.

Моё счастье, что я ещё пал на правое, на здоровое, колено. Чувствительно зашиб, может, немного подвернул, но не настолько, что нельзя стоять. Можно стоять! Счастье! Счастье, что и Чочиа прибинтовал к ноге доску. Кругом внавалку счастья!

Митик вскочил на ноги, затравленно огляделся. Не отвалилось ли что от нас?

Вроде ничего.

Он с облегчением вздохнул, и слёзы в сто ручьёв хлынули из него.

Мне было жалко на него смотреть, я тоже заплакал.

В автобусе Митик привалил меня спиной к окну, положил больную ногу на сиденье. Она выпирала в проход.

Митя стоял в проходе, прижимал её коленкой к спинке сиденья, не давал на ухабах упасть. Он раскрылился надо мной, как птица над больным птенцом, и плакал. Он ничего не мог поделать со своими слезами. Лились и лились.

Я тоже плакал, хотя нога вроде и не болела.

В городе автобус стал по Митечкиной просьбе у памятника Ленину. На голове легендарная кепка. Иначе голову вождю сильно б напекло. Руку с бумажным свёртком он протянул в космос метра на два.

Автобусу надо пока прямо, к вокзалу, а там и к автостанции у книжного магазина.

А нам в больницу. Надо взять в правую руку.

С нижней автобусной ступеньки свалился я Митику на спину, и он побежал.

Площадь была разогромная и пустая.

Братчика хватило лишь до серёдки.

Опустил он меня в ленинский тенёчек, привалил к холодной спине постамента.

— Погуляй на одной ножке, петушок… Дай дух переведу… Совсем подошвы отбил. Пот всего залил…

Сатиновым донышком кепки он вытер лицо, приткнулся горячей щекой к холоду мрамора.