— Эта песенка, ма, до-олгая. Ещё дьяк Висковатый сказал вон тому дяде Ване Грозному, царю, — ткнул я пальцем на свёрнутую в трубку картину в углу, — что «мы, русские, ни в еде, ни в питье не нуждаемся, но друг друга едим и тем сыты бываем». Сказал ого-го-го сколько веков назад. Что же было ждать от наших борзых активистиков?

— А! С дурака масла не набьёшь. И такая хорошая жизня закрутилась в колхозе, такая расхорошая, что взвыли мы от ихней хорошести и завербовались на север на лес. Кого ссылали на север, а мы своей волей…

— Постойте, постойте! Вы что же, были в колхозе? Я что-то такого от Вас раньше не слыхал.

Мама смешалась, покраснела и бросила на меня быстрый тревожный взгляд:

— Да иди ты!.. Наговоришь… Ще посадять…

— За что?!

Мама отмахнулась.

— И слухать не хочу! Были мы в том колхозе, не были — тебе-то какое горе с того? Давай этой беспутный разговор замолчим.

— Почему?

— И что ты присикався с тем колхозом? Надоело вольно ходить по земле? Давай эту пустословку бросим! Иля ты взялся загнать меня за решётку?

— Вы что? Какая решётка? Кто слышит? Дождь с улицы?

— И твой дождь, и стены…

Она что-то недоговаривала. Неясный страх толокся в её глазах, и я отлип с расспросами.

Мы долго молчали.

Наконец она не выдержала молчания, первой заговорила как бы оправдываясь:

— Не понаравилось… Сели да поехали…

— Своей волей? — не удержался я от вопроса.

— Божьей! — сердито выкрикнула она.

— Я и на божью согласен, — уступчиво усмехнулся я. — Только не гоните, ма, так быстро коней. Вы пропустили, как познакомились с отцом, как сошлись.