— Не в магазине. Не напирай! — Митрофан затылком боднул меня в челюсть. — Однако, ты хороший хулиганец! Может, и эту девочку-экстаз, — показал на картинку, — уведёшь от меня? А?

— Куда уводить? Принёс подушку свою и спи на ней. Как я…

— Ты чего, плашкет,[223] молотишь? Как это ты на ней спал?

— Обыкновенно. Тыщу раз. На скрыне. Я сверху крышки, она с исподу.

— Ой, брынчалка! Кэ-эк дам, по стенке размажешься. По-хорошему, тебя судить надо всенародным судом. Телепнул вагонище дров! И у кого? У вечного нехватчика![224] Бах! Трах!.. У нас и бритва не берёт, — он воровски оттянул у девицы набедренную чернотряпицу, котовато заглянул под неё и на вздохе отпустил, — а у этого пронырки-целкохвата и шило бреет!

Митечка поднёс руку к сердцу. К своему.

Побито уставился на меня.

— Ну, — ободряюще киваю ему, — взялся за грудь — говори что-нибудь!

Он сердито отмахнулся:

— А что я скажу?.. Ты своими штучками вкатишь меня в инфаркт… Тебе ль, выпендра, этот вагончик подгоняли? А? Я как рогатик наглаживаюсь… Навожу ремажор… Лечу… Как же! Надо секунда в секунду сбежаться на штыке![225]

Он немного помолчал и взялся вяло перекладывать книжки, мурлыча:

И на вздохе доложил:

— А старуньке-то всего осьмнадцать лет… Мда… Мечты-с… Обрезался по полной программе… Воду зачем сунул под дверь? Чтоб я налетел? Я и налетел, сбил. Переодеваться некогда. Весь мокрый лечу на свидание. В условленной точке, за распалой ёлкой, хрен ма моей кадрессы. Гм… гм… Постоял, послушал. Э! Телятки в канаве лижутся! Одни головы видны. Твоё счастье, что я заставил себя вернуться домой. Не то б я с тебя на месте свинтил башку садовую. Нормальные люди спрашивают. Культурно всё. К одному вон, к дедане Семисынову, даже ночью стучали. Хозява, дровишки нужны? У хозяев дров полный сарай. Кричат Семисыновы в ответ: нет, не надобны. Утром выходят хозяева, сарай холост. Не на кого и валить. Сами отдали. С опроса. А ты, раздолбайка, почему без моего дозволянса хапнул мою плёху? Гордость не позволяет быть культурным? Молчишь? За умненького сходишь?.. — И неожиданно он простительно подпихнул меня локтем в бок. — В норме гнал к ветру?[226] Вагончик уверенно разгрузил? Или сразу три, якорь тебя!? Хоть кончик поточил? Надеюсь, не опорочил нашу марку? Не ударил в грязь яйцом?.. Отвечай, скромняга. Как советуют тузья-друзья англичане, не прячь свой свет в сосуде!

— Иди ты…

— Чего, Геракл засушенный, иди? Откушал международного пирожного?

— Да хватит тебе…

— Не спорю. Хватит не только мне — хватит всем жеребчикам всей планеты! Ну чудик Боженька! Во удружил по большому знакомству нашим дамессам и дамесскам вечный пирожок! Сколько ни ешь — ни граммульки не убывает! Это раз. В огне не горит — два. В воде не тонет — три. Никогда не черствеет — четыре! А уж пять — всегда постоянная температура. Тридцать шесть и шесть. Тридцать шесть и шесть. Как в аптеке! Каково? Точно на строгом подогреве. Зато на зорьке — вся тыща градусов! Кипящая Этна![227]