11
11
Возвращаюсь — на моей лавке высокий тонкий парень с глубокими печальными глазами.
Увидав меня, он как-то растерянно улыбнулся, совсем свойски протянул мне руку, помогая сесть:
— Здорово, рыжик![352]
Я кивнул, морщась от боли.
— А я смотрю, подлетает к твоей перине один загорелый. Кепку в сторону, заваливается. Я вежливо постучал его по плечу. «Дядя, зачем толкаешь-обижаешь кепочку? Моё место. Освободи». И освободил. Чин чинарьком.
Я благодарно покивал ему головой.
— А это, — парень показал по лестнице вверх, — была твоя алюра[353]? По глазам вижу — тво-оя вокзальная фея… Не возражаю! Только… Прости мои мозги, не врубакен… Только где же твой вкус? Разве не видишь — полундра![354] И липкая… приставучка. Она у тебя дворянка?.. Тоже дворянка?
— Столбовая… Мучится в педе. В институте благородных неваляшек.
— А по виду не скажешь… Такая нахалка… Третью ночь подряд сама притёрлась к тебе.
— Ты-то откуда знаешь? — удивился я.
Парень сдержанно присвистнул.
— У-у, нам-то не знать! — вскинул он палец. — Мы наперечётки знаем, кто в этой погребухе шьётся… Сами-то мы как настоящие дворяне предпочитаем «Метрополь». Только «Метрополь» наш без окон, без дверок пока, без крыши…
Он показал на стройку.
На привокзальной площади, по тот бок, строят полукруглый дом. Уже выскочили на четвёртый этаж. У дома-дуги нет ещё асфальта. Там я и прокатился верхом на арбузной корке.
— В хорошую погоду мы в «Метрополе» баронствуем, а в актированную погоду,[355] как сегодня… Нынь дождь выгнал всё дворянское собрание сюда, — малый стрельнул в глубь зала, где особняком ото всех вокруг рослого патлатого толстуна лет тридцати, уже с бадейкой-животом, толклось с пяток ещё совсем зеленцов. Пузан пел вшёпот. На нём был блёсткий галстук с надписью скобкой:
«Охота за хорошенькими женщинами — самый увлекательный вид спорта».