— Где это видано, чтоб семья пропала среди дня? Где такое бывает?
— И-и, сынок… — Мама стишила голос до шёпота. — У нас чего только не бывает… Хочешь сцелеть — мовчи, як гора…
— Чего же молчи? Вроде культ развенчали…
— То ли развенчали, то ли свенчали… Кто зна? — ещё тише возразила мама.
— А что такое деда Анис говорил про совхоз и про тюрьму?
— То-то и горе, что правду говорил… Совхоз наш выселенческий… Кто где по мелочи проштрафился, его тут же по свистку
— Мы тоже выселенцы?
Мама вздрогнула и замахала на меня руками. Тише! Тише!
— Какие мы там отселенцы?!.. Мы сами по себе приехали… Такие тут тоже проскакивають… Дед Анис говорил, что совхоз, что тюрьма — никакой разницы. Только тюрьма по ту сторону колючей проволки, а мы, совхоз, по эту сторону проволки… Что мы на чаю возюкаемось, что заключённые… И ещё он говорил, что в колхозе люди за палочки в тетрадке корячатся, что и в совхозе чуть не даром гнутся на плантациях. Май — самый напор, самый сбор чая. А норму такую вскрутять, что хоть примри на том чаю, а не ухватишь большь сентября. Почитай на тех же колхозных палочках едем…
— А разве это неправда?
— То-то и горе, что правда. Тилько видишь, как та правда выходит? Был человек… Добежали его слова
— Давайте, — согласился я и с горечью подумал, что старшие боятся, таятся друг от друга, хотя и думают одинаково. — Давайте про другое поговорим. Я приехал увезти Вас в Каменку.
Я думал, она обрадуется, а она вроде того и восстань.
— От так враз и ехать? — полохливо свела руки на груди. — Да как же я всэ бросю? Мне до пензии шисть годив… Дособеру тутечки свои года, тогда…
— Ма, да Вы что? Жить порознь? Чего ради? Да у Вас этих годов и так чёрт на печку не вскинет!
Она печально задумалась.
— Отсаживаете, хлопцы, от работы. Як же без работы?.. Пчела трудится — для Бога свеча сгодится…
— Отдыхайте, пчёлушка… Вы своё отыграли. Хватит с Вас и трёх свечей. Таких три лба вытянуть… Одни троих кормили! Да неужели мы втроём не прокормим Вас одну?