— Нет, какой же это, к черту, свисток?
— Неужели не слышишь?
— Да выключи ты этот приемник к чертовой матери!
— Газуй, газуй! Понял?
— Полиция, чтоб мне сгнить, полиция!
— Ты что, не слышишь, это легавые!
— Сколько лошадок в этом моторе? Ну-ка, милые, не подведите! Смотри — маячок. Вон, в зеркале. Этот патруль всегда ездит с собаками, Калле. Маячок и сирена. Дело дрянь. Давай я и твой ремень пристегну. Теперь они нам действительно нужны.
Вот так всегда.
Одно и то же, без конца, стоит мне вспомнить ту ночь, когда они ухлопали Калле.
С той ночи все и пошло.
Я пытаюсь припомнить все, что случилось, каждую мелочь. Я помню безлюдную Грёнландс-торг — летний цирк, автобусы, прицепы, аттракционы, всюду пусто, нигде ни души. Помню пути товарной станции, и цвет Главного почтамта, нависшего над Восточным вокзалом, и бетонные бортики дорожной развязки, и стену, на которой написано мелом:
Голоса Калле нет в этих воспоминаниях, он исчез. На его месте зияет дыра.
И так всегда, что во сне, что наяву.
Точно голос Калле исчез вместе с ним, точно Калле прихватил его с собой и где-то спрятал.
Одному богу известно, как часто мне снится та ночь. Опять и опять, и я свертываюсь клубком и ору во всю глотку. Прибегает мамаша. Берет меня за ручку и гладит по головке, как маленького.
— Тебе что-то приснилось? — спрашивает она. — Рейнерт, проснись! Что тебе снится?
Но я молчу. Сяду в постели, уставлюсь на нее, а как пойму, что все это сон, снова ложусь, отворачиваюсь и тут же засыпаю.
Когда мы бежим и всё ни с места — это еще цветочки, и когда они стреляют, и когда на меня прыгает собака, и когда меня тащат берегом обратно к лесочку на пляже Бюгдё и я вижу, что там лежит Калле, — это все цветочки.
Но когда я зову его во сне, говорю с ним, ору изо всех вил, а его голоса нет, — вот это по-настоящему жутко.