– Хочешь узнать еще что-то? – уточняет агент Карлайл. – Информации у меня немного, но я расскажу все, что знаю.
– У него была семья? – хрипло спрашиваю я. – Во Внешнем мире его кто-нибудь ждал?
– Родители и сестра в Аризоне. Их уже известили. Не женат, детей не было.
Я киваю, потому что не представляю, что тут можно сказать. Снова горе и скорбь, снова изломана чья-то жизнь. Снова боль.
– Мне очень жаль, Мунбим, – произносит агент Карлайл. – Искренне жаль. Больше всего я хотел бы прийти сюда однажды утром с новостями, которые тебя порадуют. Мы спорили, сообщать ли тебе о Нейте, но в конце концов оба решили, что скрывать от тебя его гибель неправильно. Надеюсь, ты считаешь, что мы поступили верно.
– На этом сегодня закончим, – говорит доктор Эрнандес. – Многое нужно обдумать, и я хочу, чтобы у тебя для этого было достаточно времени и возможностей. Тем не менее до конца рабочего дня я, как обычно, здесь. Если понадоблюсь, скажи сестрам, и я приду, как только смогу.
Я нахожу в себе силы коротко кивнуть.
– Спасибо.
* * *
Сестра Харроу закрывает за собой дверь, а я сажусь на кровать. Вслед за щелчком дверного замка появляются слезы. Они ручьем льются из глаз, и кажется, что этот поток не остановить.
Я стараюсь представить Нейта таким, каким его знала: добрым, порядочным человеком, который почти никогда не относился ко мне как к маленькой девочке, сносил мою влюбленность и ни разу ни использовал ее к своей выгоде. Однако мой противный, коварный разум то ли не хочет, то ли не может нарисовать ничего иного, кроме страшной картинки: на шее Нейта смыкаются чьи-то руки, его красивое лицо багровеет, чудесные зеленые глаза вылезают из орбит – жизнь покидает его. Я вижу приготовленную ему могилу – неглубокую яму, вырытую в пустыне. Вокруг нее уже собрались зрители – койоты и стервятники, терпеливо ожидающие, когда можно будет вступить в борьбу за внутренности.
Я сползаю с кровати, корчась от спазмов, и наклоняюсь над раковиной, внезапно решив, что меня сейчас стошнит. Я давлюсь, сплевываю слюну и опять давлюсь; меня бьет крупная дрожь, но рвоты нет. Слезы все капают и капают в раковину, я чувствую их соленый вкус, кожа горит, и я не хочу смотреться в полированный лист жести, служащий мне зеркалом, потому что не желаю видеть собственное лицо.
Когда спазмы в желудке наконец прекращаются, я, шатаясь, подхожу к столу, сажусь и начинаю рисовать. Карандаш проделывает в бумаге глубокие канавки, хаотично чертит черные ломаные линии: это я пытаюсь придать форму переполняющим меня гневу и горю, каким-то образом выпустить их из себя и заключить в рамки бумажного листа.