Только мне она родила ребенка.

Мало сказать – трепет, это было настоящее безумие. Девять месяцев паники. Вечерами мы отправлялись на прогулку. Встречали знакомых, всегда одни и те же вопросы: когда? А мне слышалось: от кого? Перед сном, делая вид в кровати, что читаю, смотрел, как она кремом натирает живот. Гнал от себя предательские мысли, в которых крылось сомнение. Всего шаг до ненависти. Боязнь мгновения, когда весь мир узнает правду. И мысль о том, что любой в какой-то момент может стать убийцей.

А когда ты родился, когда я узнал эти длинные ушные раковины, родимое пятнышко, спрятавшееся в правой брови, и тогда, шаг за шагом, я имел Джурджу так, как никто другой ее не имел. Она никогда более не оставит меня. Ты мой. Не только в свидетельстве о рождении, ты мой вне всякого сомнения, мой в испуганных движениях, в голосе, взгляде, в неуверенной улыбке. В тебе смешались Джурджа и я. Нет того объятия, той страсти, которая могла бы возобладать над жизнью, которую ты вдохнул в ребенка, потому что все забудется, флирты и страсти, унижения и побеги, но мы будем продолжаться в тебе, твое потомство будет нести наши черты, и чем сильнее мы будем стираться в памяти, тем крепче будем связаны, две неразрывно сросшиеся ветви в архитектуре семейного древа.

Даниэль

Даниэль

Ты не можешь вот так просто переписать меня. Неужели ты думаешь, что я не знал, как ты все время записываешь меня? Мне нравилось, что моя истина умножается, что она куда-то уходит, распространяется как секта. Потому что мы и есть секта. Когда мы сами с собой, совсем внутри, мы такие разные, как будто не из одного материала. Но отправившись в мир, мы становимся похожими, группируемся по привычкам и профессиям, по порокам и другим особенностям.

Трудно все это выдержать – быть одному, хочется найти родственную душу, хотя бы в романе, увидеть кого-то, кто не согласился на консенсус. В кино такого не бывает. Поэтому мне больше нравится театр. Да, часто меня раздражает конец, все как-то разрешается, хотя так надо, следует накормить зрителя развязкой. Сколько раз я уходил со спектакля, как только чувствовал, что дело подходит к развязке. Ведь не бывает жизни как в пьесе. Но это принцип принадлежности к группе, даже если они пришли к исповеди, хотя в этот момент надо достичь высокого «до» собственной души, бросить карты на стол, удалиться в неизвестном направлении, следуя исключительно за движением пальца по карте – им бы только резюмировать жизнь, хоть как-то определиться, чтобы превратить бесконечность в определенный адрес. Если бы не это, мы бы рассыпались, но мы и без этого разбежались, мы, достойные существования. Разве линия, проведенная пальцем, может стать единственным воспоминанием о том, кем мы могли стать?