«Что, если червь земли возмутится против своего Бога? Неужели жалкие угрозы безумца достигнут до медного сердца гиганта и заставят его содрогнуться? Так стоят они вечно друг против друга – малый и великий. Кто сильнее? Кто победит? Нигде в русской литературе два мировых начала не сходились в таком страшном столкновении», – утверждал Д. С. Мережковский («Пушкин», 1896).
Пушкинская поэма оказалась одной из вершин его творчества.
В ней был подведен итог традиции высокой поэзии XVIII века. В искусстве «высокого стиля», одического восторга Пушкин показал себя настоящим наследником «старика Державина».
В поэме был дорисован образ «маленького человека». Он стал одним из главных в русской литературе века XIX и приобрел, в конце концов, мировое значение.
Пушкин, наконец, создал последний образ «светлого Петербурга», города пышного. Его наследники, Гоголь, Достоевский, Блок, начали изображать главным образом город бедный, город мрачный.
Медный всадник, созданный в слове, стал таким же символом города, как и бронзовый монумент Фальконе.
«„Медный всадник“ – все мы находимся в вибрациях его меди», – записал в начале XX века А. Блок.
Тайна Пушкина: книга как жизнь
Тайна Пушкина: книга как жизнь
Уже в последние годы жизни поэта, в эпоху охлаждения к его творчеству «толпы», наиболее проницательные современники говорили об исключительном значении Пушкина как явления не только русской литературы, но и русской культуры и русской жизни вообще.
«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, каким он, может быть, явится через двести лет», – утверждал Н. В. Гоголь («Несколько слов о Пушкине», 1836).
«А Пушкин – наше всё. ‹…›
Для Герцена явление Пушкина было сопоставимо с явлением Петра Великого. Белинский сравнивал поэзию Пушкина с морем, которое питается малыми и большими реками предшествующих поэтов. Для Блока он был подающим руку через столетие другом, для Андрея Платонова – «нашим товарищем».
В год, когда слова «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» превратились в реальный памятник поэту, Достоевский на его открытии фантазировал: «Если бы жил он дольше, может быть, явил бы бессмертные и великие образы души русской, уже понятные нашим европейским братьям, привлек бы их к нам гораздо более и ближе, чем теперь, может быть, успел бы им разъяснить всю правду стремлений наших, и они уже более понимали бы нас, чем теперь, стали бы нас предугадывать, перестали бы на нас смотреть столь недоверчиво и высокомерно, как теперь еще смотрят. Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь. Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и, бесспорно, унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем» («Пушкин», 1880).