Наверх вели тринадцать ступеней, которые Риббентроп одолел с огромным трудом. На десятой ступеньке он пошатнулся, ноги подкосились, и если бы не поддержавшие его конвоиры, наверняка бы обрушился мешком вниз.

Палач Вудс накинул ему на шею петлю с тринадцатью узлами и затянул потуже. Обыкновенно в таких случаях процедура проводилась иначе – сначала осужденному давали возможность произнести последнее слово, затем надевали на голову мешок, а уж на мешок петлю. Однако в этот раз было решено, что гитлеровские бонзы получат возможность произнести речь только с петлей на шее. В этом чудился сакральный смысл леденящей душу церемонии.

– Боже, – пролепетал Риббентроп срывающимся голосом, – будь милостив к моей душе!

Вудс рванул на себя рычаг, створки распахнулись, и тело Риббентропа улетело вниз. Собравшиеся против воли вздрогнули и опустили глаза. Они слышали предсмертные хрипы казненного. Веревка еще долго дергалась и качалась – даже тогда, когда в спортзал ввели следующего смертника.

Каждый принял свою участь по-своему, и каждый мог сказать последние слова.

– Я иду за моими сыновьями во имя Германии, – провозгласил фельдмаршал Кейтель.

– Прошу Бога принять меня с милостью, – молвил Франк, на чьей совести были загубленные жизни миллионов.

– Когда-нибудь большевики повесят и вас, – объявил антисемит Штрейхер и продолжал вопить «Хайль Гитлер!» даже в тот момент, когда палач уже надел ему на голову мешок и направился к рычагу, распахивающему створки люка.

– Счастливо выбраться, Германия, – рявкнул Кальтенбруннер.

Никто из этих массовых убийц не попросил прощения у своих жертв и не раскаялся в злодеяниях. Никто не почувствовал себя виновным в гибели и страданиях неисчислимого количества ни в чем не повинных людей.

Один только Зейсс-Инкварт, все-таки перед лицом суда признавший свою вину, произнес:

– Надеюсь, что эта казнь будет последней трагедией Второй мировой войны и что случившееся послужит уроком: мир и взаимопонимание должны существовать между народами. Я верю в Германию.

Веревки не среза2ли, пока тюремный врач не убеждался, что повешенный действительно мертв. Затем тело заносили за брезентовую ширму, специально оборудованную для этих целей в дальнем углу зала.

В разгар казни в зал торопливо вбежал солдат в съехавшей набок каске, огляделся по сторонам и направился к коменданту тюрьмы. Эндрюс хотел было отбрить недотепу, однако тот успел что-то шепнуть ему на ухо – у Эндрюса вытянулось лицо, а на лбу мгновенно выступила испарина. Он в спешке покинул помещение. Солдат семенил следом. Присутствующие проводили их изумленными взглядами.