– Как звать?

– Акулина, – ответила понурая женщина.

– Откуда?

– Из Дубровки…

У всех рабов веревками были спутаны только ноги, а Акулину обмотали всю.

– Дорого просишь? – спросил я у подскочившего торговца живым товаром.

– Пятьдесят монет! В ней силища страшная – спутанную вервием всю дорогу вели!

– Ну ее, – дернула меня за рукав Пелагея, – пришибет еще кого из челяди, греха с ней не оберешься.

– Сорок! – резко сбавил цену работорговец, поняв, что сбыть здоровенную рабыню будет нелегко, а до Крыма везти ее будет трудновато.

– Тридцать, – решительно вмешалась Пелагея, – или мы уходим!

– Забирайте! – махнул рукой купец.

Мы отсыпали двадцать пять из денег перекупщика, взятых в Танином объемистом кошеле, оставив тридцать богатырке, пять иностранных монет добавил я, и получили богатырскую матушку в полном объеме. Не успели отойти, как налетел любящий сын и заорал во всю свою мощь:

– Мама! – горячо обнимая матушку.

– Емеля, сынок…, вот и свиделись на прощанье… А меня чужие люди купили…

– Это наши! Они за тебя свои деньги отдали!

– Эх, продешевил! – было написано на роже торгаша, кабы заранее знать! Ободрал бы я этих милосердных, как липку…

– Сними путы, сынок, намаялась я связанная быть, устала.

– Сейчас! – и Емеля торопливо взялся срезать веревки с матери.

Освобожденная Акулина поразмяла руки, присела пару раз и взялась нас всех обнимать и целовать. Потом низко поклонилась и сказала:

– Благодарю вас люди добрые за дело богоугодное! Дай вам Бог здоровья и всего, чего захочется.