Пленные и без того были в ужасном виде. А теперь они шагали, облепленные со всех сторон грязью, точно вылезшие из болотистой топи.

Гарник Адоян делал нечеловеческие усилия, чтобы не отстать. Раненая нога горела. Вспомнился ему Сероб, дружок детства. Мальчишки — и Гарник с ними — дразнили его хромоножкой. Не раз мать и сестра Шушик бранили за это Гарника. «Зачем обижать богом обиженного?» — приговаривали они. Но сам Сероб не обижался на товарищей. Одна нога у него была согнута дугой. В играх он подпирался палкой и на бегу, казалось, даже не касался этой ногой земли. Сероб и сам не смог бы объяснить, как ему удается так быстро бегать. О, если бы дали палку сейчас Гарнику!..

Но кто даст? И Гарник завидовал тем, кто был ранен в голову, руку или плечо…

Рядом с ним шагал русский солдат с забинтованной левой рукой. По временам он придерживал раненую руку здоровой и баюкал ее, как ребенка. Говорил он мало и не стонал, хотя раненая рука, как видно, сильно ныла.

Заметив, как корчится от боли ковыляющий рядом молодой армянин, он бросил на него взгляд, в котором было больше укора, чем жалости.

— Потерпи, браток! Эти сволочи не на край же света нас ведут.

Эти слова даже удивили Адояна. Ему казалось, что люди забыли о сочувствии и думают только о себе. Ведь, когда расстреливали отставших от колонны, никто не протестовал. Наоборот, если до этого пленные еще разговаривали друг с другом, то теперь совсем замолкли.

Через некоторое время русский снова обратился к Адояну:

— Ты бы скинул сапог. Так совсем измучишься… Сними! Может, станет легче.

Но не так-то просто было выполнить этот совет. Чтобы снять сапог, надо было присесть. А это означало отстать от колонны и получить пулю в затылок. Нет, шагать, шагать, — покуда позволяют силы!..

И он шагал, — пленный советский воин из дальней Армении. Нога у него тяжелела, набухала кровью. Но в такт с сотней других, здоровых ног, с тяжким усилием она мерно ступала по грязи бесконечной дороги в неволю…

2

2

Когда колонна проходила мимо какого-то незнакомого села, пленных около получаса продержали в открытом поле.

Гарник использовал эту остановку, чтобы перевязать ногу. Он снял сапог и, оторвав кусок рубахи, забинтовал рану. Той же тряпкой он запеленал ступню, смастерив нечто вроде нелепого лаптя. Только он закончил эту работу, как его окликнули:

— Никак ты армянин, приятель?

Вскинув голову, Гарник увидел перед собой голубоглазого белокурого парня. Он ничем не походил на армянина и странно прозвучала в его устах чистая армянская речь.

— Да, армянин, — сказал Гарник.