ЛЮБОВЬ К ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТОМУ ГОДУ
ЛЮБОВЬ
К ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТОМУ ГОДУ
Прошедший необратим, ну разве что — в музыканта, хотя на деле он… Главный прошедший, который как-то в пятницу вышвырнул свой ореол — в окно, с достойного этажа, придушил в хрустальной ладье папиросу, защитил шею шарфом, белым, летающим, и исчез. Никто не видел, как он спускался по лестнице и на нижней ступеньке совлекся с пути — сомнением или чужой собакой, принесшей язык цвета нежных весенних сумерек, слишком длинных, и вспомнил тигров утра с цирковой афиши: пасть неприлична — кровава, будто только что… И, прислонясь к темноте, обнаружив под крылами шарфа — не пиджак, но жилет, рекомендовался собаке: — Получеховский персонаж, всегда полупьян, но с небом в алмазах и с мыслию, у кого одолжиться… чем и подпортил самопровозглашенный вид… Может быть, когда его просроченный ореол реял над улицей, он болтался в этой горящей петле… или, выбирая стоимость заземления, докуривал у окна «Беломор».
Я сброшу с него последний пилотаж. Звезда-альфа выпускного курса. Несомненный кумир… Итак, он будет музыкантом. Струнные приближения к кифаре. Запиленная смычковая метафора — извлечение лучших звуков из наших душ… Что за звуки! Что за музыка ностальгии — где-то вдали… над шумным грабьармейским оркестром, волокущим — инструменты страстей или Времени: черные мешки рвущих внутренности волынок, и привязанные к черным посохам узелки скрипок, и срубленные головы барабанов, и медные тазы труб… а подмороженные сладким края мелодии — в ретроспекции или в редукции — непременно сведут отстоящих.
Я назову его как в жизни: Георгий, имя героя — или ракетница, из которой еще шутихи имен… Жора, громогласен и не кристален… Гера — по произволу: трагик, подозрительный безумец, неврастеник, шантажирующий — тонкой душевной организацией. Иди на французский манер — Жорж, бонвиван и циник… И на нижегородский — Герасим, нем и глух, подчеркнуто: к чужим слезам… Возможны античные насадки: Герадот, Гераклит (непроизносимый Герастрат — для деяний, не назначенных на произнесений) и так далее. Он читает Пушкина — наизусть, пространствами и временами: Михайловским, болдинской осенью, в час отсутствующего обеда… и Шекспира — наизусть: королевскими ролями, а к бездомному гению с запрокинутой в небесный Воронеж головой вдруг прохладен… а, невозможно? Ну, разумеется.-.. Участливый полувопрос: — Все перепуталось — и некому сказать: Россия, лето, Лорелея..?
Он выбрал бы — царить, волновать и ориентировать… в подсыхающих старицах — концептуальные девичьи картинки. Но в моем тексте роли раздаю я… Я оглядываюсь на него оценивающим прищуром — узким, прикладным взглядом. Герой-резонер, едкий очевидец, постепенно — централен и очевиден. Он умеет ловить высокие мысли времени… которые за отсутствием времени мы присвоим. Он будет самоотвержен… постепенно — отвержен. Он — или я, кто-то примет удар на себя: герой, излагая простоватые заветы автора… автор, отрекающийся от своих трюизмов, чтобы не стеснить — их произносящего. Лёгким, не ведающим темнот языком, с изящным выходом жаргонизмов.