Но к черту лукавство, он — герой-любовник. Такие влюбляются в сумасшедших женщин, в самых божественных! А если недостойные сходят с ума — прости их, Создатель, на которых ты отдыхал, отверзи бедолагам и босоножкам — заочную полемику. Хотя… пусть и миллион романов на его лицевом счету, ничего пронзительного в лице, ничего инфернального, вот разве глаза… Я напишу, что они сквозные: сквозящие прорези для глаз… Так растущий пред домом закат проглатывает — все высыпавшие к нему окна… Постой будущего — в восточном пропетом… Объявив дом сей — анемично плоским: стеной, пробитой насквозь — во встречный огонь… Я напишу: в глазах его, как в тех схвативших грядущее бойницах… как во фрамугах телескопа — выверено небо: по утрам феерическая голубизна, а вечером — громоздкий сумрак, двойные звезды — рай и ад. Пожалуй, не струнные, но духовые! Фагот, кларнет, флейта… Есть такое шикарное название: корнет-а-пистон. Откуда это у вас? Да вот, пригрелось…
Мы будем жить в восемьдесят пятом году и поместим его — в лучшее время: в московское. С утра — лекции, мастерские, интроспекции души художника… Сопутствующее: любовные перипетии, выдохи из недр, взгляды наповал, после занятий — неуследимые, ветвящиеся прогулки, и в какой бы швах ни завалились дороги, вдруг разом сходятся к ночи — на одной шестнадцатой высоте над Москвой. Длинный, как роман, общежитский коридор, чьи почти несосчитанные двери, несомненно, открываются — и в южные, и в снежные пределы, и на кутерьмы вод и камней.
Кто заблудший в нем ни есть, и чем не расставлен — его воздух! Воскурения из всяких уст: фимиамы, дымы, чады… Черные наплывы кофе и расплесканность кутежей: подмоченные остроты и разрывный хохот, и сухие язвительные реплики трагифарса… Крики — гортанные из конца в конец, ломкость и чопорность слов по флангам… Смрад вечернего барана от нечеткой, ибо безразмерной сковороды, о засаленный борт которой хватается, чуть выныривая — карликовый туркмен, крупнейший пловец (смотри: плов), плюс щекочущая чувство кавказская травка… и на крутом углу — дух квашеной овощи, и на последней капле — откуда ни возьмись — нарочный с глубочайшей чачей… Самый томящий звук из-за чужих, вдруг оглохший засовов: дробь пишущей машинки…
Противостояния, воспаленные замыслы, неусидчивость, случайные столкновения — посреди бессонницы и наследующие им внезапные перемены сердца… И над бурным сплетением и разбегом сюжетных линий — почти авторская осведомленность: одна на всех… Вечерние представления, ярмарка провинции: мы читали, видели, не обошли… Впрочем, надо и на завтра оставить, и на послезавтра, и на информационную блокаду.