И вдруг в длинном романном коридоре — высокий, протяжный, как горизонт, звук. Корнет-а-пистон. За его дверью. Это грады и разбитные клювы пишущей машинки… Охотные соколы рук его — над мышьими стаями алфавита: я клавишей стаей кормился с руки… но пишем: корнет-а-пистон. Выстреливает в нас — и попадает без промаха. И мы встрепенулись — скучно, не хватает чего-то, мучительно недостает… и уже отложили, забыли, пренебрегли и — вперед, на звук корнета.

И мы входим к нему и садимся — в первом ряду дивана. Мы вдруг расслабились — до скромности, до внимания к другому, а он — импровизатор, само… Само… Ба! Право? Может быть… — он смеется, его любимое, пушкинское-моцартовское. — Но божество мое проголодалось!… И он разливает чай — все золото Грузии! Еще накануне большой партийной чистки виноградников, но и месяц напролет — накануне стипендии… и с самой ладони его — нарядные бутерброды, игрушки, узкотелые франты: французский батон, и флажок — почти мясной или соевый, почти коралловый, и чуть огуречной прохлады и пошедшей лиственной волной зелени — привет весны… а этим ненасытимым взорам я завещаю бронзовый слепок с моих рук… на которых, бывает, сидят и курочки!.. Он, израсходовав бутерброд, располагается на отдельном стуле.

Театр одного актера. Аншлаг, быстроходный аплодисмент, дамы, взвалив бюсты на рампу, крепят к кумиру обожающие взгляды. Галерея одного живописца, летучая анфилада зал, и со стен — каскады красок, розжиги, смесительные пущи, беспорядки! Он гуляет из жанра в жанр: с крыши на крышу над городом… Он вдруг увязает в реализме, пишет ностальгические пейзажи: прошедший пенат в Павловском, сложен бурей из опрокинутых деревьев… несущественно, если — дача… непередаваемая игра звуков, слепой оркестр! — это он раскалывает дрова, осиновым я не потрафляю, а вот березовые — мм! — и хрустящий десяток березовых раскалывает, и осиновое подличает, тьфу! А какой зрелый, эпический луг за домом! — и мы мчимся за ним — сквозь длинные, пылкие, натуральные травы, и с откоса — в Волгу, прямо в одежде, чудо, чудо! А папа пестует пчел, папа гонит мед, вот попробуйте, ничего, что после волжских тин, папин мед — хоть после казни, и мы в жизни не ели такого меда!