– Пожалуйста, соедините меня с Виктором. Это насчет его сына. Я вчера зво…

– Алло? Меня слышно?

Три коротких гудка, и линия оборвалась. Я грохнула трубкой о рычаг, и она раскололась.

Я так замерзла, так устала, так измучилась от боли. Мне нужно было где-нибудь укрыться на ночь.

Выцветшая табличка на заборе гласила: Heybeliada plaji. Замка на калитке не было; я отодвинула щеколду. Когда я открыла дверцу, петли взвизгнули. Здание оказалось закрыто, на дверях цепь с замком. На окнах металлические ставни. Моих сил хватило лишь на то, чтобы доползти до стульев с лежаками. Я нечаянно задела гору лежаков, и, опрокинувшись, они повалили на землю зонты. Брезент сулил тепло и защиту. Мне захотелось в нем угнездиться. Я подползла к зонтам и улеглась под их прелыми складками, под их спицами, пружинами и стержнями. В просветах у меня над головой мерцали звезды-бриллианты, я стала никем и ничем.

* * *

Дневной свет, синий сквозь брезент. Влажный палаточный уют. Проснулась я еще более изнуренной, чем заснула. Неуемная боль в ключице, прострелы в ногах. Я лежала на бетоне с закрытыми глазами, считая секунды. Темнота почти забрала меня. Я почти позволила ей. Но тут неподалеку зацокали копыта и забряцала упряжь. Страх не давал мне потерять сознание. Заскрипели колеса, и послышался мягкий голос: “Воу, воу, ай”. Внезапно – второй голос, гораздо ближе, прямо у меня над головой. Я вздрогнула и затаила дыхание. Ноги шаркнули по земле – совсем близко. Человек говорил по-турецки: беседа вхолостую. Я почуяла запах дыма – а может, просто показалось. Ноги подобрались вплотную, и сверху началась возня. Шорохи и бормотание. Зонты, под которыми я лежала, убирали один за другим. Деваться было некуда. Я притихла, как мышка. Свет посерел. Меня обнаружили. По мне расползлась его тень. Руки уперты в бока. Во рту сигарета. Я села и сощурилась на него. На нем была голубая рубашка с нашивкой Polis. Он сказал что-то бессмысленное. Повторил погромче, размахивая руками. Я слишком медленно реагировала: он схватил меня за локоть и поднял на ноги. Лучше бы сразу пристрелил. Я заорала так громко, что с пальм разлетелись вороны. Все побелело.

Перед глазами – блестящий лошадиный зад. На козлах – мужчина в черном берете. Меня везли куда-то в открытой повозке, рядом сидел полицейский. Лошадь неспешно переступала копытами. Мы огибали вчерашнюю бухту, море находилось по левую руку, и можно было разглядеть запущенный пляж в утреннем свете. У причала на волнах покачивалась шлюпка. “Adiniz ne?”[58] – спросил полицейский. Я боязливо покосилась на него. Он предложил мне сигарету. Я помотала головой. “Anliyor musunuz?”[59] Он закинул руки на спинку сиденья. Копыта мерно постукивали. Я молчала. Разглядывала море. Мерно покачивающуюся шлюпку. Перевернутые швертботы на берегу. Деревья на дальнем склоне. И вдруг взгляд выхватил длинное черное пятно среди сора на пляже. Мой холст, все еще в целлофане. Море принесло его мне.