Она останавливается на секунду и задумывается.

— Прости, Саня, тебе это неинтересно, и тебя это не касается.

— Конечно, меня это не касается.

— Прости, Санечка, я опять не то сказала. Как всегда, — она смеется. — Ты ничего не сказал о моей шапке.

— Это модно?

— Очень, я хотела тебе понравиться.

— А что?

— Тебе же нравятся женщины только в платках…

Я лишь взглянул на нее. Кто б мог подумать, мне нравятся шапки…

Ветер сильно подул и, наверно, растревожил мои волосы. Я провел рукой по ним.

— Я привезла тебе сигареты. Хочешь?

Я протянул руку. Не подумав…

Две ее руки моментально пленили мою ладонь ниже запястья.

— Что это?! — не веря, воскликнула она. — Что это, Санечка, родной мой, самый лучший, самый милый, скажи?!

Я впервые видел ее глаза такими: в них стояла мольба. Тревога, боль, ужас. Мечущееся неверие от надежды к изумлению.

Я молчал, отвернувшись; как тупо, я забыл снять эту, наверно, никому не нужную повязку. Не сговариваясь, мы повернулись и пошли прочь от парапета, где иногда проходили люди. Мы перешли мост и стали спускаться под него.

Странно, когда я с ней, все сразу находится: и лавочки, и уединенные места, и общие. Удивительная женщина, когда она радом, у меня все исполняется, все возможно!

Мы сели на каменную лавку под мостом и долго молчали, глядя в воду. Вода холодная, подумал я. Она сбоку глядела на меня, потом неожиданно уткнулась в мою небритую щеку (куда-то между скулой и шеей), и безмолвные горячие слезы потекли по моей шее. Она плакала первый раз и совершенно молча, без звука. Никогда не представлял, что это возможно. У меня перевернулось все внутри, но я сидел неподвижно и молчал, как каменная скамейка, что была под нами. Не поворачивая головы. (Скорее всего, нелепый в этом долбаном, не по росту пальто.) Я очень остро и больно помнил те дни — без нее, каждый из пятнадцати дней, — складывающиеся сначала в два, три, потом неделю, вторую, — и можно было одуреть и известись, сойти с ума от ожидания, одинокости, тоски и беспросветности.

Она перестала плакать и лежала на моем кожаном плече, затихшая. Она шептала:

— Санечка, я могла тебя никогда не увидеть. Господи, я бы этого не пережила, — (внутри как будто теплый снаряд разорвался у меня), — а ведь я должна вырастить Аннушку. Что ты делаешь, Санечка, зачем, ты совсем мальчик, ни о чем не думаешь, очень маленький. И я не могу без тебя.