Тюремная психиатрия давно уже пришла к выводу, что одиночное заключение не является тяжелым видом наказания, так как избавляет заключенного от главного источника человеческого страдания — взаимодействия с ближним. Поэтому в баночных тюрьмах одну и ту же виртуальную хату коммутируют сразу на несколько цереброконтейнеров.

У приписанных к хате сознаний есть аватары, позволяющие зэкам издеваться друг над другом, и в большинстве случаев этого достаточно. Но я считался слишком опасным преступником, чтобы поселить меня в одном пространстве с живыми местечковыми мозгами. Мои соседи были миражами, специально просчитанными «Коперником» для меня одного.

Прошу читателя помнить, что я говорю о симуляции, а то мой дальнейший рассказ может показаться диковатым.

В камере со мной сидели Чехов, Толстой, Чайковский, Жуков (который маршал) и Гагарин. Кстати, когда я ссылаюсь на Толстого в своих тюремных вбойках, чаще имеется в виду мой виртуальный сокамерник. Все они постоянно спали на верхних нарах. Меня ротировали по нижним.

Я понимал, откуда взялся такой состав — из ранней редакции моей «Катастрофы», где эти образы всплывали после прогона из пьесы Чехова. У меня, правда, не упоминался Гагарин.

Наверно, по мнению «Коперника», после Гагарина Россия не произвела уже ничего заметного. Или, еще вероятней, дело было в том, что пост-карбоновая элита нашего Отечества ушла в банки, а цереброконтейнер того же Шарабан-Мухлюева, стоящий под шконкой, вряд ли мог быть полезен для моего перевоспитания. С этой задачей должны были справиться виртуалы моих великих соотечественников. Глядя на них, мне следовало переосмыслить самые основания русской культуры, найдя в них корни сотворенного мною злодейства. Эта тюремная технология называлась «The Great Unlearn»[13].

Электронный удар в моем случае наносился в некие центры «русской души», существовавшие только в воображении русскоязычных экспертов CIN. Думаю, сами представляете этих местечковых культурологов на сдельном контракте со спецслужбами. Значительная часть моральной порки не то что не срабатывала — я просто не понимал, что мне, собственно, хотели сказать.

Но это не значит, что в тюрьме мне было легко. Было тяжело и странно.

Да, на психику соседство с классиками давило, и сильно. Но очень быстро мои великие соотечественники превратились в доставучих соседей по камере, о гипотетическом вкладе которых в формирование моей души я даже не вспоминал.

Утро начиналось с того, что лежащий на верхних нарах Гагарин дико кричал:

— Приехали!

И заливался смехом. Просыпалась вся камера (на самом деле, конечно, один я, остальное было подделкой).