Мою «Конспирологию» боялись стримить почти везде. Мало того, в Соединенных Местечках два нью-йоркских унгана (позже объясню, кто это) объявили меня сердобольским агентом — и всякая надежда на досрочное освобождение отпала.
Мема 21
Мема 21
Вбойщик!
Вбойщик!Поскольку нам врут со всех сторон и из всех утюгов, любой честный человек будет объявлен рептильным влиятелем и сердобольским агентом одновременно. Знай это заранее.
Вместо того чтобы сушить сухари, подумай хорошенько, надо ли тебе быть честным.
Перед кем? Для чего? Кто и когда был честен с тобой?
Помни главное — есть большая разница между честностью и правдивостью. Правдивым может быть только знающий, что есть истина. А с этим у людей проблемы, да и у тебя тоже.
Ты можешь быть честным на сто процентов, но это не значит, что ты будешь говорить правду. Это удается очень немногим.
У честности есть лишь одно преимущество — чисто эстетическое.
Нечестное искусство смердит.
Самое главное в моей тюремной жизни, однако, происходило не в студии, а по дороге туда — и оставалось моим секретом от Айпака с «Коперником». Понимаю, как это звучит, и сейчас объясню.
Когда я уходил с картофельной плантации, передо мной возникала сначала тюремная дверь, а за ней — песчаная аллея, окруженная кипарисами в кадках. Надо было пройти по ней до другой двери, за которой начиналась студия. Променад этот был просто коммутационным мультиком. Пока я шагал по аллее, нейросеть подгружала клавиши, Герду и все остальное. Но Герда — спасибо, моя девочка! — грузилась очень долго, почти два часа, потому что каждый раз ее имплант проходил процедуру полной проверки. Понятно, это был баг, но я молчал про него в тряпочку, и скоро эта ежедневная прогулка сделалась главной отдушиной моей жизни.
Именно здесь и началась моя реальная трансформация. На этом променаде я стал практиковать учение Бахии в той форме, в какой оно было описано в опусе господина Сасаки. В увиденном только увиденное и так далее. Господин Сасаки в свою бытность дзенским адептом писал стихи про пистолет «Намбу». А практикуй он с самого начала как Бахия, вирши его выглядели бы так:
Про практику рассказать особенно нечего. Вернее, говорить можно долго, но это будет о чем-то другом.
Прошло много лет. Меня больше не было ни между кипарисом и ногой, ни между ногой и песком, ни даже в особо рискованной зоне между песком и кипарисом. А если кто-то и норовил высунуться, то за себя я его уже не принимал.
Постепенно практика пропитала и остальные мои занятия, от сельхозработ (в картошке только картошка, в Айпаке только Айпак) до утренних склок с маршалом Жуковым (здесь было сложнее, но постепенно баланс нашелся). Не то чтобы в результате практики я понял нечто радикально новое по сравнению со своими вбойками. Но так называемое «спасение» — это ведь не вопрос понимания. Это вопрос привычки. Даже, наверное, рефлексов. Одно дело взмывать к истине и тут же падать назад в грязное стойло своего ума (что регулярно происходит с любым хорошим поэтом), и совсем другое — взять и вычистить наконец стойло. Не зря это один из подвигов Геракла. Думаю, богом он стал именно из-за него.