Я и сам подумывал сделать что-нибудь в жанре рэпа.

Успеха я не достиг, скажу прямо. На вбойку эта техника не похожа, а обращаться с голыми словами без нейросети сегодняшнему человеку трудно.

Но хоть с рэпом не срослось, именно местечковая тюрьма помогла мне занять мое по-настоящему уникальное место в русской вбойке.

* * *

Когда склоняющееся солнце высвечивало черные балахоны охраны, Айпак кивком отпускал меня с грядки, и я шел работать над своими стримами.

В этом присутствовало как бы перемигивание одного артиста с другим: мои великие сокамерники оставались копать до темноты, и такая избранность, конечно, льстила. Даже не просто льстила — вдохновляла (хотя я и понимал, конечно, что система перестает просчитывать остальных, как только за мной закрывается дверь).

У меня в тюрьме была собственная студия.

Это правда.

Но я уже говорил, что такое баночная тюрьма. Такого места на самом деле нет, это набор сигналов, поступающих в мозг. Никакого особого шика в тюремной студии нет. Это такая же точно симуляция, как голая ободранная камера.

Камера, кстати, намного дороже, потому что все ее фичи — ледяные сквозняки, вонь разбитого унитаза, мерзкую засаленность стен и так далее — генерировать куда сложнее. А студия появляется, когда к мозгу подключают музыкальную библиотеку и пару клавишных досок.

Послабление заключалось в том, что мне позволяли заниматься творчеством. Но в современных пенитенциарных системах это что-то вроде дополнительной терапии, и к тому же экономит тюрьме много средств. Поэтому обвинять меня в пособничестве трансгуманистам глупо.

Студия была отличной. Со мною опять работала Герда — не настоящая, увы, а просто лицо на экране.

Но лицо было скоммутировано с имплантом, который сохранился после гибели тела моей подруги, и в этом смысле наш творческий процесс не изменился. Исчезли только мучительные и прекрасные ночные встречи (плохого в это время я уже не помнил).

Новая вбойка теперь выходила у меня раз в неделю, по вторникам, и многие не верили, что один человек может работать с такой скоростью. Творческие импотенты верещали про какой-то кабальный контракт. Верещат и до сих пор.

Люди! Не тупите! Я же сидел на ускоренной перемотке. Для меня за одну неделю проходило целых десять месяцев. Поработать время было. И потом, почему «кабальный»? «Кабальный» — это когда сосут за еду, как те, кто пишет рецензии для «Гнойного». А у меня были просто контракты, и очень даже хорошие.

Что касается сердобольских набросов, будто за моими тюремными вбойками стоят спецслужбы Соединенных Местечек, это вранье. Начались эти сплетни, помню, когда вышла «Ночью Жопа Барынька», мой второй после «Ловите Души» мега-хит. А «Швамбранию» сердоболы не могут простить мне до сих пор, и я их понимаю. Провидчество в нашем мире карается.