были в порядке, затем поправил перекрахмаленный воротничок

своей сорочки и, выпрямившись в туго натянутую струну, вскинул

руку и деликатным движением постучал в дутую клепанную

кожаную дверь. Раздалось приглушенное, еле слышное

постукивание, словно похлопали по подушке, плотно набитой

ватой.

– Да, да! Входите! – донесся голос из-за двери.

Гомозов нерешительно приоткрыл ее.

– Доброе утро!

– Ах! Вы! Это вы, Филолет Степанович! Здравствуйте! –

сказал, приподняв голову с обрюзгшими щеками, человек, одиноко

сидящий в комнате за большим лакированным столом. – Хорошо,

что вы заглянули прямо таки с утречка. С утречка… Я вам там в

ваш кабинетик папочку положил. Сделайте отчетик, пожалуйста.

Думаю, много времени это у вас не займет. Постарайтесь за сегодня

управиться.

– За сегодня? – опешил Гомозов. – Но, Федор Иванович…

Мне не справиться с ним за сегодня!

– Справиться, справиться! Не припоминаю того, чтобы вы – да