Но Эсхил не был бы Эсхилом, а греческая трагедия – греческой трагедией, если бы сам трагический герой не переступал черту, за которой трагический выбор может оказаться просто красивой позой.
Прометей, который признаётся «грызу я сердце жалостью», доходит и до кощунства:
«Скажу открыто, ненавижу всех богов. Мне за добро они воздали пытками».Такая гордыня непозволительна, поэтому вестник богов Гермес даже предупреждает:
«если бы Прометей победил, то стал бы невыносим».
Даже Хор вдруг ужасается:
«Да, да, ты твёрд. Тебя взнуздать Горечь и боль никогда не смогут. Но рот твой волен чересчур. Проходит душу ужас пронзительный, Участь твоя мне страшным-страшна. Что если море печалей Не переплыть вовек тебе? Беспощадное, злое, Несокрушимо жестокое, сердце у сына Крона»Это «море печалей», которое «не переплыть вовек» заставляет не только задуматься, но и сокрушаться.
Для этого и придумали греки трагедия, чтобы не только думать, не только искать и находить выход, но и чтобы сокрушаться, когда выхода нет.
Чтобы «плыть», когда «не переплыть вовек», и только тогда подчинение Судьбе, станет одновременно вызовом этой самой Судьбе.
Но при этом, никогда не будем забывать, что Эсхил остаётся Эсхилом, и не может скатиться до уровня «социалистического реализма».