Также не исключено, что он не захотел встречаться с Фикрийе, поскольку понимал, что ему нечего ей сказать, их отношения не предполагали долгие разговоры, просто молчание, говорящее молчание, когда не было нужды в лишних словах. Он мог бы догадаться, что покорность таких женщин как Фикрийе не из тех, которые можно назвать «рабской покорностью», если их предать, то их бунт может оказаться непредсказуемым, но он не привык задумываться над чувствами женщины, которая долгие годы была столь покорной. Подобный любовный треугольник мог доставлять много неудобств, можно было не обращать внимания на неудобства, но только до тех пор, пока «покорная женщина» не покончила самоубийством. Вот тогда, скорее всего именно тогда, он уже не смог выдерживать протесты жены, может быть и её крик, а ведь и без этих протестов он жил как на вулкане, выполнял титаническую работу, и собственная семья нужна была ему не как продолжение работы, а как островок отдохновения и покоя.

Вот тогда, скорее всего именно тогда, любовный треугольник, который сохранился, хотя одной из женщин уже не было в живых, стал для него невыносимым.

Однажды, – скорее всего это было после того, как Фикрийе покончила с собой, – Мустафа Кемаль назвал жену «Фикрийе». Лятифе и до этого многое понимала, в этом случае она не выдержала, позвала родителей, и в их присутствии заявила: «Я хочу развода, ты не делишься со мной своими мыслями, ты ведёшь себя по отношению ко мне как восточный мужчина, ты отгораживаешься от меня своей работой, я нахожусь в заточении, словно в гареме».

Вот когда разрыв стал неизбежен, вот когда все трое оказались трагическими героями, в каком-то высоком смысле слова ни один из них не был виноват, но в том же высоком смысле слова, все они были виноваты. Трагически виноваты.

В меньшей степени Лятифе Ушаклыгиль, поэтому и прожила много больше Мустафы Кемаля и Фикрийе. Ведь ей не грозило не самоубийство, не цирроз печени.

Если какой-то знаток жизни Ататюрка, который больше о нём прочёл, больше продумал, больше прочувствовал, скажет мне, что я не прав, что моя интерпретация любовного треугольника в жизни Ататюрка далека от того, что было на самом деле, не буду спорить.

Если такой драматический любовный треугольник не характерен для Турции, вправе считать, что подобный любовный треугольник становится всё более и более характерным для Азербайджана.

А возможно и много шире, ведь речь идёт о разрыве между идеалом и реальностью, и не только со стороны мужчины, но и со стороны женщины, и который обнажается («голый провод») в условиях любовного треугольника.