«Вот до чего я дожила, — думалось ей, — до того, что сижу одинокая, всеми забытая. Дочь Людмила еще слишком молода, слишком эгоистична для того, чтобы понять всю тоску разбитого сердца, все заботы и огорчения матери-семьянинки, оставленной на тяжелом жизненном пути без средств к жизни, без подготовки к самостоятельному труду».

И вспомнилось ей, как много лет тому назад, молодая, цветущая, окруженная богатством, нежной заботливостью мужа и толпою поклонников, она проповедовала идею равенства. Она страстно увлекалась этой идеей и тоном непоколебимого убеждения утверждала, что давно прошло то деспотическое время, когда жена зависела от мужа, что теперь жена — такой же равноправный член семьи, как и муж, и что даже жена и мать — гораздо больше значит в семье, чем муж…

Вспомнила Анна Николаевна свое молодое самомнение и горько улыбнулась.

— Да, — прошептала она, — равноправность моя осталась, а все остальное — в могиле!

Анна Николаевна, несмотря на свои тридцать пять лет и красивую еще наружность, со смертью мужа стала считать себя старухой. Всецело отдавшись воспитанию детей и оберегая их, насколько возможно, от нужды и лишений, она почти забывала себя. Только тоска по любимом муже да вечный страх за будущее детей мучили ее постоянно. Чувство одиночества и беспомощности росло в ней с каждым днем все сильней и сильней. И сегодня, вот, это тоскливое чувство не дает ей покоя. Она вспомнила прежние рождественские праздники, роскошный ужин, толпу нарядных веселых гостей, и сердце ее тихонько сжалось. Она тяжело вздохнула и, смахнув слезинку, медленно поднялась с кровати.

Пора было накрывать на стол. Уже смеркалось. На потемневшем небосклоне кое-где показались звезды, проливавшие мягкий серебристый свет на погружавшуюся во мрак землю.

* * *

— А где же Ваня? Опять его нет? — спросила Анна Николавна, садясь за стол, вокруг которого в ожидании обеда сидели одетые по-праздничному Митя и Соня и грустная, с распухшими от слез глазами, Милочка. — Вечно он где-то пропадает! — раздраженно докончила Анна Николавна, принимаясь наливать детям уху.

Видя, что мама сердита, дети присмирели и молча стали есть.

В маленькой уютной столовой царит тишина, нарушаемая только стуком ложек о тарелки. Но вот и он стих. Все сидят молча и неподвижно, углубившись каждый в свою думу. Только маленький краснощекий Митя озирается кругом, словно ищет чего-то. Наконец он обернулся к стоявшей за его стулом няне и шепотом спросил:

— Няня, а ангелочки уже прилетели?

— Прилетели, прилетели, родной мой. Будь паинькой, как я тебя учила, а то они улетят и елочку назад к Боженьке унесут.