Я с восторгом ухватилась за эту мысль. Почему, в самом деле, не сделать так?
Не все ли равно Виктору Николаевичу, наяву или во сне встретила я Новый год! И не все ли равно ему, что тут действительно приснилось мне, что создала моя фантазия, может быть, под влиянием неотвязной заботы о заданной теме. Приснилось ли мне самой, приснилось ли моему воображению, все равно это был сон…
Да, только сон…
Но и детство, и то счастливое время, когда я была шалуньей-гимназисткой; когда все люди казались мне добрыми и хорошими; когда я воображала, что в жизни гораздо больше веселого и интересного, чем печального и скучного; когда в голове и в сердце кипели благие порывы и все казалось исполнимым — то счастливое время, когда у меня еще живы были мои милые, незабвенные отец и мать, и мысль о разлуке с ними казалась мне чем-то невозможным; одним словом, то счастливое время, когда жизнь представлялась мне чудною сказкою, и я мечтала быть доброю сказочною феей, — ведь и это все, может быть, тоже был сон?!
Да, пожалуй, и это был сон, так быстро промелькнувший, так незаметно рассеявшийся…
Счастливы те дети, счастливы те гимназистки, которым даны «золотые грезы», которые «не знают в дни своей весны, что такое слезы»…
Они не сознают, что переживают прекрасный сон и что придет время, когда они проснутся, когда они вспомнят об этом сне со вздохом, пожалеют о том, что ни один новый наступающий год не вернет его; что наяву он не может, никак не может повториться, разве только присниться, и пожалеют тех детей, тех гимназисток, у которых нет нежно любящих их отцов и матерей, нет грез и нет весны…
В. Евстафиева Ваня[900]
Ваня[900]
Уткнувшись своим хорошеньким розовым личиком в подушку дивана, Милочка горько плакала. Судьба так жестоко и неожиданно послала ей первое тяжелое разочарование. Она с таким нетерпением ожидала того дня, когда ей исполнится шестнадцать лет, когда она из девочки превратится во взрослую барышню, оденет длинное кисейное, «в мушки», платье и поедет на свой первый бал. Она так мечтала об этом платье. И вдруг… мать объявила ей сегодня, что платья не будет и что о бале и думать нечего, что средств на это нет.
Эти ужасные слова как громом поразили ее. Милочка к этому совсем не была подготовлена. Она так избалована, так привыкла к роскоши, которая ее окружала еще так недавно. В ее хорошенькой головке никак не могла вместиться мысль, что со смертью отца иссяк источник этой роскоши, что полтора года, прошедшие со дня его кончины, совершенно разрушили ее материальное благополучие и создали ей новую, полную горя и лишений жизнь, о которой она не имела ни малейшего представления. Она приехала из института домой на рождественские праздники с заветною мечтой о первом бале, и вот эту мечту пришлось теперь хоронить. Это было ужасно.