Ион. Нет, клянусь Зевсом. Ты своими словами, Сократ, как-то трогаешь душу. Я и сам полагаю, что добрые поэты истолковывают нам это волю богов, по божественному жребию.

Сокр. А ведь вы, рапсодисты, истолковываете творения поэтов?

Ион. И это справедливо.

Сокр. Стало быть, вы истолкователи истолкователей?

Ион. Без сомнения.

Сокр. Скажи же мне, Ион, да отвечай откровенно на мой вопрос. Когда ты хорошо говоришь эпос и сильно поражаешь зрителей, когда, например, воспеваешь Одиссея, бросающегося на порог[403], открывающегося женихам и рассыпающего стрелы пред ногами их, или Ахиллеса, гонящегося за Гектором[404], или, когда рассказываешь что-нибудь жалкое об Андромахе, о Гекубе, о Приаме[405], тогда в уме ли бываешь ты, или вне себя, так что твоя душа будто бы находится близ тех предметов, о которых она в своем восторге воспевает, например в Итаке, в Трое, вообще там, куда ведет ее эпос?

Ион. Какой поразительно ясный признак высказал ты, Сократ! Буду отвечать тебе откровенно. Если я говорю что-нибудь жалкое, то глаза мои наполняются слезами, а если грозное и ужасное, то от страха у меня волосы становятся дыбом и бьется сердце.

Сокр. Так что же скажем мы, Ион? в уме ли бывает тот человек, который, нарядившись в разноцветное[406] платье и увенчавшись золотыми венками, плачет в дни жертвоприношений и праздников, – плачет, ничего не потерявши, или поражается страхом, стоя среди многих тысяч дружественного себе народа, – поражается страхом, когда никто не грабит и не обижает его?

Ион. Не слишком, Сократ, клянусь Зевсом, если сказать правду.

Сокр. А знаешь ли, что вы и многих из зрителей заставляете то же делать?